2016: Прощание с неизбежностью прогресса

Как уходящий год похоронил идею неизбежного прогресса и почему это хорошо для прогрессивной политики.

Наутро после избрания Дональда Трампа президентом США в метро и на улицах Вашингтона было непривычно тихо. Подавленные мрачные люди углубились в чтение аналитических обзоров в айфонах и газетах. В это же время в тысячах международных офисов в столице и по всей стране шли экстренные собрания, где начальство неуверенным тоном сообщало подчиненным, что работа продолжится по возможности так же, как шла раньше. Но знаменитый американский оптимизм дал слабину: люди уходили с работы раньше, не в силах сдержать слезы и сосредоточиться на чем-либо кроме новостей. Хуже всего было в Белом доме: один из сотрудников пресс-службы рассказывал мне, как его коллеги рыдали друг у друга на плече, и только легендарное теперь фото всей команды c кислыми минами, сделанное утром после объявления результатов, стало для них поводом рассмеяться единственный раз за тот день.

Для каждого, кто находился в Америке в эти дни, было очевидно, что нация пережила беспрецедентную коллективную травму. Расист, сексист, просто шут, которого молодое поколение американцев знает в основном благодаря реалити-шоу и до последнего момента не расценивало серьезным претендентом, сумел выиграть в ключевых штатах. Идея о неизбежном прогрессе, в которую так удачно вписалось избрание первого чернокожего президента и которую, по всем прогнозам, должно было закрепить избрание верховным главнокомандующим женщины, была атакована и рассыпалась, как нью-йоркские башни-близнецы. Нигде эта травма не ощущалась так, как в космополитичном Нью-Йорке, так гордящимся своим разнообразием. «Прости нас за то, что после всех достижений нашего поколения все, что мы смогли оставить вам, — это Трамп», — по-латиноамерикански драматично, глядя прямо в глаза, сказал мне спустя несколько дней после выборов нью-йоркский знакомый средних лет — иммигрант из Колумбии, гей, либерал — во многих смыслах воплощение самой идентичности Нью-Йорка и всей той Америки, которая восприняла итоги выборов как личную трагедию.

В этой идее о прогрессе не было ничего нового — просто удобный дискурсивный инструмент, и Барак Обама, Хиллари Клинтон и другие мировые лидеры не изобретали ничего нового, прибегая к этой риторической уловке, когда им нужно было объяснить и защитить свои политические стратегии. Уловка, однако, сыграла с прогрессистами злую шутку: повторяя мантру о неизбежности прогресса, они поверили в нее, перепутав политический проект со самосбывающимся пророчеством. Если прогресс действительно необратим, то это резко снижает значимость активизма и прямого действия. Результат — снижение политического участия и ощущение бессмысленности самоорганизации.

Польский социолог Петр Штомпка, автор концепта культурной травмы, писал о необходимости преодолеть «прогрессистскую» парадигму восприятия социальных перемен: «Идея социального становления, или создания истории, рассматривает социальные трансформации как длительные, непредвиденные, отчасти неопределяемые, имеющие непредсказуемый финал процессы». Штомпка предлагает отказаться от нереалистичного представления об общественных переменах как об эволюционном движении, вместо этого анализируя социальные процессы как череду культурных травм — внезапных и быстрых общественных перемен, воспринимающихся как навязанные извне и оставляющих глубокий след (революции, обрушение рынков, радикальные экономические реформы, этнические чистки и т. д.) Работа с такими травмами открывает возможности к разнообразным интерпретациям и созданию новых культурных смыслов. Штомпка предлагает именно такое восприятие социальных перемен — неровное и непредсказуемое движение от травмы к травме и от прежних интерпретаций к новым.

2016 год и помимо Трампа подарил западным обществам немало примеров шокирующих потрясений, которые не вяжутся с представлением о поступательном движении вперед: ЕС стоит на пороге экзистенциального кризиса после Brexit, иллюзия о безопасности расшатана исламистскими терактами в Бельгии и Германии, Австрия едва не получила ультраправого президента, и Франция рискует повторить этот сценарий уже весной. О кризисе левых и их неспособности представить внятную альтернативу не написал только ленивый. Но, возможно, именно прощание с иллюзией о неизбежном прогрессе способно дать прогрессивной политике новое дыхание.

Успехи в борьбе ЛГБТК-движения — яркий пример неизбежности, в которой левые убедили сами себя. Именно так, например, администрация Франсуа Олланда преподнесла французам узаконивание «браков для всех» и усыновления детей однополыми парами. Однако оба лидирующих кандидата на следующих выборах — Франсуа Фийон и Марин Ле Пен — намерены отменить право однополых пар на усыновление, а последняя — еще и браки. Неизбежности прогресса не получилось. Белый дом, окрашенный в цвета радуги, — мощный визуальный месседж, но слабый стимул думать о квир-движении как о продолжающейся борьбе, в которой нет заранее известных победителей. То же самое можно отнести на счет других движений на левом фланге.

С поспешностью и драматизмом, свойственным публицистам, некоторые увидели в 2016 году закат либеральной демократии и прогрессивной политики. Вместо этого на уходящий год можно было бы посмотреть как на переосмысление логики социальных перемен. Это был год конца идеи о неизбежном прогрессе, заставляющей смотреть на перемены как на естественный ход истории. Единственная альтернатива — отказ от детерминизма, принятие идеи о непрекращающейся борьбе с непредсказуемым результатом и, главное, — присоединение к этой борьбе. Если это подарит прогрессивной политике новое и давно нужное вдохновение, этот год был выстрадан не зря.