Этот текст — история 17-летней девушки из России, чье детство закончилось с началом большой катастрофы. Школьница рассказывает, как война изменила ее жизнь и как подросток пытается влиять на пространство вокруг себя. Она рисует на одежде и бумаге, фотографирует, мечтает однажды сделать выставку, читает «Медузу» во время «разговоров о важном», переезжает в другую страну, сталкивается с осуждением как гражданка «страны-агрессора» и размышляет о неосознаваемой россиянами силе общей памяти, теряющейся на фоне отчужденности и груза коллективной ответственности.

24 февраля 2022 года мне было 13 лет. Школа, оценки, домашка… война? Множество вопросов и тупое, металлическое непонимание. Я просто не верила в то, что это возможно. День, неделя, месяц… четыре года? А я недавно дочитала Оруэлла. Сижу на уроке истории, каждый год мы проходим войны, очень детское и наивное «почему?», «неужели история ничему не учит?», «неужели люди думают, что что-то может стоить дороже человеческих жизней?»

Здесь и далее — авторские иллюстрации

В 13 лет кажется, что взрослые знают, что делают. Что когда-нибудь вырастешь — и сможешь влиять на происходящее. Что у взрослых есть ответы. Потом постепенно эта детская наивность исчезает. Мир становится как будто ближе, ты узнаешь больше, начинаешь читать новости, понимать контекст — и оказывается, что, будучи «взрослым», ты все равно ничего не можешь. Ощущение беспомощности не исчезает. Наоборот — оно только усиливается. И к войне не привыкаешь. Даже если она сопровождает почти все твое взросление. И это, наверное, хорошо.

Наверное, в какой-то момент детство заканчивается, но я не могу назвать точную дату. Сейчас мне кажется, что впервые я это почувствовала, когда прочитала новость о смерти Алексея Навального. Мне было 15 лет, я только начинала по-настоящему разбираться в том, что происходит. Это ощущалось как потеря надежды. Как первый большой кризис.

Раньше одной из причин беспомощности было то, что я просто не понимала, что происходит. А тогда впервые появилось ощущение, что я понимаю — и даже теоретически могу что-то сделать. Съездить на могилу. Пойти на митинг. Но вместе с этим пришел страх последствий. Аресты. Силовики. Школа. Семья. Пришлось сказать себе, что риск сейчас не оправдан, и со всем этим нужно учиться жить. Я до сих пор учусь.

Проходит время, мне 16 лет. Все продолжается, я читаю новости и не могу остановиться: дроны, взрывы, раненые… подвал переоборудован в бомбоубежище, в школе учебные воздушные тревоги, ночью просыпаюсь от звуков работы ПВО. Сбит дрон совсем недалеко от дома, пишу сестре — переживаю. Еще переживаю, потому что воздушное пространство перекрыли, а скоро должна прилететь мама. Пишу подруге из Ростова, все ли в порядке, волнуюсь за другую подругу из Сочи.

Я тогда жила и училась в подмосковной школе — это место, которое я воспринимала как маленькую теплицу — безопасное, отдельное от всего остального. Я старалась влиять хотя бы на него, на это маленькое пространство, которое называла домом. Но за его пределами чувствовала тотальную беспомощность и страх.

Свое непонимание хочется направить в действия, но как? Я просто подросток.

Каждый понедельник стою и слушаю гимн, хочется упасть, хочется не слышать. На «разговорах о важном» читаю «Медузу». Людей не отпускают с фронта — пушечное мясо. Я плачу. Ненавижу понедельники.

Еще полгода — и вот мне 17 лет. Я уже не в России, мне снятся кошмары, в них военные. Я не в России, но когда в клипе The Cranberries «Zombie» появляется военный, меня передергивает, чувствую мурашки по всему телу.

Я уехала. Но моя семья осталась в России.

Сейчас я учусь за границей, в одной из стран Европы. Это получилось почти случайно — и совсем не случайно одновременно. Я не хотела доучиваться в прежнем месте. Слишком многое менялось под давлением государства, и было тяжело это наблюдать. Чтобы уехать, нужно было где-то жить, учиться на английском, нужна была огромная стипендия. Несколько месяцев поисков, мотивационные письма, созвоны, портфолио — и одна организация согласилась оплатить большую часть обучения. Тогда это казалось единственным возможным выходом. Так я оказалась здесь.

— Where are you from?
Пауза.
Отвечаю.
Снова пауза.

Всегда переживаю за реакцию, всегда немного страшно, всегда немного стыдно. Есть ощущение, что ты никогда заранее не знаешь, какой будет реакция, но точно знаешь, что она будет. И что она не будет нейтральной.

— Your country is killing our people!
Мне нечего ответить.
— I understand that it’s not your fault.
Киваю.
— You live far away from war. What are you afraid of?
— Better don’t speak Russian here.
— You can talk to me whenever you want.
— I’m glad you feel safer here.

Сейчас я сильнее боюсь за близких в России, чем за себя. Раньше было страшно слышать ПВО по ночам или закрывать окна, чтобы не пахло гарью, потому что неподалеку в здание врезался дрон и случился пожар. Сейчас страх больше экзистенциальный. Это страх читать новости, как будто это обязательно случится с кем-то из твоих. Страх паспортного контроля. Страх людей с оружием в аэропорту. Страх громких звуков и сирен. Даже если ты далеко.

Мне повезло, что ни меня, ни моих близких это не затронуло напрямую. Но страх все равно остается.

Пространство определяет предмет. Я уехала из России, и чувство себя безопаснее, но не чувствую себя дома. Иногда меня пугает мысль о том, что, возможно, никогда не почувствую. Я вдруг ощутила огромную разницу культурно-географического прошлого с людьми из других стран. Я вдруг ощутила, сколько всего объединяет нас, даже если это общая травма, даже если это общее непонимание, которое мы носим с собой повсюду, как что-то, что нельзя просто оставить или забыть дома.

Иногда кажется, что я выпадаю из того, что происходит в России. Как будто в каком-то смысле бросаю тех, кто там остается. Появляется ощущение оторванности от страны — и при этом я все равно не чувствую себя частью новой. Чужой среди своих и еще не свой среди чужих. Может, это гипербола, но иногда именно так и ощущается.

И еще — вне зависимости от того, где ты находишься, ты все равно представитель своей страны. Люди заранее делают о тебе выводы. И в хорошем, и в плохом смысле. И от тебя как будто в какой-то мере зависит, что они будут думать о стране. Меня могут очень обижать и злить высказывания про русских — «все поддерживают войну», «все голосовали». Я стараюсь много говорить с людьми и рассказывать, что на самом деле все сложнее.

4 года моего взросления война дышит над моим плечом. Пока я росла, училась, сдавала экзамены, дружила, любила биологию и литературу, страдала на математике и задавалась обычными подростковыми и экзистенциальными вопросами, рядом была война, которая давала мне ответы отсутствием ответов. Война всегда отвечала молчанием.

Молчание — это отсутствие объяснений. Это ощущение, что происходит что-то очевидно неправильное, и ты ждешь ответа, справедливости, какого-то финала, метафорической победы добра. Но ничего не происходит и не заканчивается. Никто не объясняет, как с этим жить так, чтобы не было больно и страшно. И, наверное, так жить и нельзя.

Иногда война помогала мне видеть людей: тех, кто ближе, тех, кому я могу доверять или тех, кого стоит остерегаться. Как человек говорит о войне? Какие слова он использует? С ним безопасно об этом поговорить?

Еще война всегда делилась со мной страхом. Война есть и войны нет, о ней знают все, но все знают о разной. О ней хочется забыть от бессилия и кричать от бессилия.

Сижу на уроке — английская литература. Я все еще просто подросток. Я часто рисую. Мне хочется говорить и, возможно, рассказывать и делиться через линии, фотографии, слова или звуки, а иногда через их отсутствие с теми, для кого это может быть также важно, как это важно для меня.

Сейчас для меня самое важное — линии и слова. Я много рисую. И стараюсь говорить с самыми разными людьми. Иногда спорю, иногда просто рассказываю про Россию. В новой среде я пытаюсь даже начинать разговоры на тему того, каково это — быть частью своей страны. Здесь учатся люди из разных мест, и у каждого своя история.

Может, поэтому я пишу этот текст.

В чем смысл? Ни в чем. Также как можно давать ответы молчанием, можно находить смысл в его отсутствии. Если война меня чему-то действительно научила, так это тому, что чтобы жить не надо искать смысл.