Как нас судили за то, что мы не любим вранье. История об аресте за антивоенный протест

«Арестуйте Путина, а не меня, блин!» — успел выкрикнуть поэт, социальный волонтер, философ и наш коллега Всеволод Королёв перед тем, как его затолкали в автозак на Гостином дворе во время первой антивоенной акции в день начала «спецоперации». Тогда ещё действовали коронавирусные ограничения, а законов, запрещающих высказывания против войны, не было. Поэтому Севу по старинке посадили на восемь суток — суд вменил ему «нарушение санитарных норм» из-за риска распространения коронавируса. Выйдя на свободу в день принятия законов о «фейках, дискредитирующих действия российской армии», писатель оказался в новой реальности, в которой ковида будто больше не существует, но войну уже нельзя называть войной, а тех, кто выступает за мир, штрафуют даже за пустые транспаранты.

В записках о восьми сутках, проведённых в спецприемнике в первые дни войны, Сева рассказывает, как его и ещё 60 человек судили за призывы прекратить боевые действия: о соседях по прокуренной камере, ночлеге на грязном каменном полу, хамстве полицейских, насильных фотоснимках и недопуске адвокатов. А также о том, как обвинительные приговоры штампуются пачками, какой ключевой поправки не хватает в Конституции, на чём держится «новая русская» идея и почему вместо того, чтобы заниматься своими делами — работой, научными исследованиями, чтением, выращиванием цветов — неравнодушным россиянам приходится подвергать свою жизнь опасности на протестах или отказываться от привычной жизни, покидая родную страну.

Утро 24-го февраля я встретил в Тихвине, и в Питере вообще не должен был оказаться никак — просто по дороге на Вологодчину сломалась машина, и мы с друзьями там заночевали. Неприятная дилемма — с одной стороны, президент твоей страны окончательно слетел с катушек, а с другой — есть обязательства перед людьми — решилась просто: машину в сервисе нормально починить так и не смогли, так что я со спокойным сердцем поехал в Петербург.

По дороге написал друг, обычно никаких митингов не посещавший, и спросил, как в случае задержания вести себя с полицейскими. Говорить, что просто шёл мимо — вроде обесценивать всё действие. Значит, говорить как есть? В конце концов он спросил: «А ты что им скажешь?». Ответ пришёл моментально: «Я скажу, пускай Путина арестовывают, а не меня». Может, первоначально в этом и присутствовал какой-то элемент бравады, но чем ближе я подъезжал к Петербургу, тем яснее мне становилось, что это действительно то, что я хочу сказать. И когда — на мирной, замечу, антивоенной акции — начали винтить людей, я не нашёл причин себя сдерживать. К сожалению, вместо того, чтобы бежать в Москву выполнять ценные указания, омоновцы со словами «Вот этого зелёненького берите!» свинтили меня. Странные люди.

В автобусе, как и всегда, собралась прекрасная компания. Пока мы составляли список задержанных и пели песни, стала ясна и тактика властей — распределение примерно 60-ти человек по четырём отделам полиции прозрачно намекало на то, что держать нас собираются прямиком до суда‌. Нам выпал 70-й отдел. И хотя мытарства наши не сравнить с унижениями, выпавшими на долю попавших в ОМВД «Братеево», вели себя сотрудники как последние свиньи.

Для начала они отобрали телефон у Ануш Паниной, которая, не стесняясь, снимала их, и засунули её в каменный мешок, который, по какому-то недоразумению, до сих пор называется в отделах полиции камерой админстративно задержанных. К тому же, в нарушение всех юридических процедур, они отфотографировали её с применением силы, сопроводив свои действия комментарием: «Ну тебя-то мы быстро сломали».

Вообще на комментарии ребята оказались мастера. Уже позже, в ИВС на Московском, один из сотрудников сказал мне: «Ну, а что ты хочешь, это же Невский район, Весёлый посёлок. Они там все ебанутые, туда никто из ментов идти работать не хочет». Однако о ментах мы ещё поговорим: пока нас ожидало почти двое суток общения с мусорами, мы читали стихи.

Перед помещением на ночь положено сдавать под опись личные вещи. В бумаге, которую я подписывал по этому поводу, было упомянуто, что сотрудником полиции мне разъяснены соответствующие статьи КоАП. Поинтересовавшись, что же это за статьи, я получил исчерпывающий ответ: «Короче, тебе нихуя нельзя, можно только сидеть в камере. Это Россия, бля». Не сказать, чтобы подобная откровенность подкупала и располагала к себе, но описывала эти двое суток она достаточно правдиво.

Для начала к нам не пустили адвоката. Для этого оказалось не нужно вводить план «Крепость», достаточно было просто наплевать на закон. Конечно, кто-то из сотрудников понимал, что занимается полной ерундою и будто бы в оправдание рассказывал, что недавно задержал убийцу с Дыбенко, за что мы, конечно, выразили ему респект. Но в общем и целом полицейские вели себя откровенно по-хамски. Во-первых, они, как и всегда, были уверены, что вышли мы не просто так, а за деньги. Забавно, с каким выражением лица сказал «Ага» тот самый полицейский, что перед отправкой меня в камеру обнаружил в моём кошельке десять тысяч рублей, которые я не успел положить на карту. Во-вторых, большинство из них реально поддерживали введение войск в Украину:

— И что, Вас всё у нас устраивает в стране?

— Меня устраивает. Там [в Украине — В.К.] сейчас настоящие мужики. Вас бы туда, а вы тут по улицам шароёбитесь от нехуй делать.

Хорошо хоть передачки от волонтёров передали…

А потом — в каком-то новостном канале — я увидел этот дом, внутри меня что-то оборвалось и я отошёл в уголок. Ануш подошла и обняла меня. Вскоре пришёл конвойный катать пальцы. В дежурке всё было по-прежнему. Там, блядь, всё было по-прежнему. Мусора издевались над бомжом:

— Я же тебя по-человечески попросил постоять спокойно!

— Так я уже три часа стою.

— Надо будет, будешь до утра стоять!

По дороге я встретил единственного полицейского в этом отделе (когда-то он служил на подлодке). Он посмотрел в мои заплаканные глаза и прошёл мимо, но не отвернулся. Может быть, он что-то понял, и тогда всё это было не зря.

***

Нас повезли в ИВС на Московском, потому что на Захарьевском всё уже было переполнено. В камере я оказался часов в пять утра — после кучи утомительной писанины со стороны принимавших нас сотрудников. Спящего Женю я сразу узнал по шапке, третий человек тоже показался из наших. Я улыбнулся ему, но он, приподнявшись на локте, сурово взглянул на меня и произнёс: «Ну чё, кем будешь? У параши твоё место, уж извиняй». Всё это было настолько неожиданно, что я смутился: «Мы знакомы?» — тут он весело расхототался, и я понял, что это Саня, и значит сидеть нам будет весело.

***

4 марта я вышел из ИВС и оказался, как и все мы, совершенно в новой реальности. Моя близкая подруга Q уезжала из страны, и я поехал помочь ей собираться. Она была спокойна, но в глубине её глаз мерцала растерянность. Тысячи маленьких вещей, несущих живую память, провоцировали единственный вопрос: как можно со всем этим расстаться?

Q никогда не была революционеркой. Её отношение к политике обычно выражалось словами: «Они там совсем ебанулись?» Она жила и давала жить другим. Она просто хотела жить по-человечески — так, чтобы было уютно и приятно, — хранила школьные дневники и рефераты из универа, бесконечно заказывала на AliExpress’е какие-то коробочки, машинки для стрижки катышков, шила игрушки и куклы, играла на укулеле, работала, растила цветы… Ей не нашлось места в мире, в котором взрослые дяди, не доигравшие в детстве в войнушку и годами твердившие о соринке в чужом глазу, развязали бессмысленную беспощадную бойню.

Но я верю, что однажды она вернётся.