Робеспьер между семьей и политикой: последние часы революционера перед катастрофой

27 июля 1794 года‌ начинается для Робеспьера почти обыденно — с раннего подъема и работы за столом в доме Мориса Дюпле, где он живет и где нашел тот домашний уют и семейное тепло, которых был лишен в детстве. Но за фасадом этой «нормальности» скрывается тревога: вокруг него сплетается сеть поклонников, родственников и политических союзников, которые одновременно укрепляют его культ и подпитывают подозрения в стремлении Робеспьера к диктатуре. Робеспьер ощущает себя знаменитостью, любимцем народа, но также мишенью для заговоров и покушений. Его речь встревожила противников, а его контроль над полицейским бюро вызвал новые подозрения в стремлении к диктатуре. Робеспьер готовится к очередному выступлению, не зная, что именно этот день станет началом его конца.

Книга Колина Джонса «Падение Робеспьера. 24 часа в Париже времён французской революции», выпущенная издательством «Альпина нон-фикшн», реконструирует последние сутки Максимильена Робеспьера — одного из наиболее известных и влиятельных политических деятелей Великой французской революции, человека, который одновременно был символом добродетели и террора, «другом народа» и объектом страха. Автор показывает не только политические интриги и работу комитетов, но и бытовые подробности, из которых складывается атмосфера Парижа: от утреннего кофе в доме Дюпле до заседаний муниципалитета, где обсуждают вывоз мусора и форму пожарных. В этом переплетении великого и обыденного проявляется нерв революционного Парижа, где каждое слово могло стать фатальным, а каждый шаг — последним.

6:00 Квартира Робеспьера, улица Сент-Оноре, 366

Робеспьер‌ — жаворонок. Меблировка в его маленькой арендованной комнате наверху в доме Мориса Дюпле скудная‌, а обстановка строгая: стол, четыре стула, несколько плотно заставленных книжных полок и много стопок с документами. И разве что кровать, застеленная голубым, с белыми цветами, покрывалом, перешитым из одного из старых платьев мадам Дюпле, создает ощущение домашнего уюта. Днем дом оказывается в полном распоряжении Робеспьера. Члены семейства Дюпле оборудовали на первом этаже маленькую боковую комнату, которую он использует в качестве личного кабинета, и ему всегда рады в семейных покоях. Его привычка, еще со времен жизни в Аррасе, заключается в том, чтобы вставать рано и работать примерно до 8 часов утра; затем он приступает к утреннему туалету и облачается в повседневный костюм. В этом смысле в 27 июля 1794 года — Робеспьер склонен инстинктивно считать дни старым календарем — нет ничего особенного, обычная рутина.

Робеспьеру повезло начать День шелковицы, 9 термидора II года, в квартире, которая, по его мнению, была буквально создана для того, чтоб он в ней поселился, в доме человека, которого он считает родственной душой. Когда Робеспьер возвращается на Сент-Оноре, к Морису Дюпле, он оставляет большую часть своей публичной личности политика за дверью. В доме под номером 366 он каждый день сталкивается с материальным, ощутимым и достойным внимания образцом трудолюбивых, патриотичных «добродетельных людей», которых он восхваляет в своих речах. Хотя Дюпле гордится своим санкюлотством, он никакой не мошенник, а честный трудяга. Родившийся в горной деревушке в Оверни, в юности он перебрался в Париж, где со временем сколотил состояние. Он вложил прибыль от плотницкой мастерской в недвижимость, приумножив активы. Теперь он укрепляет свой политический и социальный статус, приютив у себя знаменитого Робеспьера. Несомненно, именно по распоряжению Робеспьера он с конца 1793 года был присяжным в Революционном трибунале. Политическая карьера Дюпле также способствует его успехам в делах. Якобинцы обычно относятся к предпринимателям с подозрением, но приверженность Дюпле республиканскому делу возводит его в ранг тех, с кем Революционное правительство может сотрудничать. Он получает заказы на проведение революционных праздников, которые теперь украшают календарь. Брус для строительства‌, вероятно, хранится во дворе, куда выходят окна спальни Робеспьера.

Морис Дюпле заботится о своем арендаторе как нельзя лучше. Он и его жена — обоим за пятьдесят — содержат комфортное и весьма уютное домохозяйство. С ними живут трое из их пятерых детей: Элеонора и Виктуар, а также их брат-подросток Жак-Морис, младший в семье. Муж дочери Софи, юрист из Оверни Антуан Оза, в настоящее время служит комиссаром армейского транспорта на Северном фронте, и в этот момент пара проживает неподалеку от места его службы. Сестра Элизабет замужем за лихим голубоглазым молодцом Филиппом Леба^‌, другом и сторонником Робеспьера, земляком из его родного департамента Па-де-Кале, который он представляет в Конвенте. Дом пары на улице Аркады, буквально в двух шагах от Сент-Оноре, принадлежит Дюпле-старшему. Элизабет приходится часто бывать в доме своих родителей, поскольку с момента их свадьбы в августе 1793 года Леба, несмотря на то что в октябре он был избран в КОС, почти все время проводил вдали от Парижа, служа выездным депутатом в армейских командировках (впрочем, ему удалось вернуться домой к 16 июня, когда родился их сын). В своей последней миссии Леба служил вместе с Сен-Жюстом, который также входит в круг Дюпле. Сен-Жюст, чья крепкая политическая связь с Робеспьером очевидна, также ухаживал за сестрой Леба Генриеттой. Кроме того, в доме номер 366 уже около года проживает племянник Мориса Дюпле по имени Симон^‌. Получивший прозвище Жамб-де-Буа («Деревянная нога»), Симон потерял конечность, сражаясь с пруссаками в первом из самых славных триумфов молодой республики, битве при Вальми 20 сентября 1792 года. Эта битва, которую Гёте, лично наблюдавший за ней из расположения немецких войск, воспел как знамение «новой эры в мировой истории», отбросила союзную армию так далеко, что позволила новому Национальному конвенту утвердиться в качестве новой власти во Франции. Это была самая значительная победа французов в войне против Европы до Флёрюса. После возвращения молодого человека в Париж далекий от мирских дел Робеспьер привлек его для выполнения секретарских задач, в том числе для получения его месячной зарплаты в качестве депутата Конвента, а затем пристроил на работу в одну из канцелярий КОС, в полицейское управление, где он, кажется, нашел занятие по душе. Деревянная нога Симона демонстрирует, что семейство Дюпле принесло такую же жертву во имя отечества, как и многие другие семьи в Париже. Это еще один символ их патриотизма и верности делу санкюлотов.

Дюпле заботливо окутали Робеспьера своим семейным уютом^‌, и их жизнь, откровенно говоря, производит впечатление скорее буржуазной, нежели санкюлотской, — во всяком случае, имеет мало общего с той конфликтной атмосферой, которая характерна для текущей политической ситуации в стране. Один из многих связанных с Робеспьером парадоксов заключается в том, что, хотя он придает большое значение аутентичности, искренности и прозрачности того «я», которое он представляет миру, в доме Дюпле он выглядит менее холодной и отстраненной фигурой. Более человечный, более симпатичный, он наслаждается здесь пребыванием в лоне семьи и раскрывает ту грань своей личности, которую большинство его коллег едва ли могут себе представить. Семейство Дюпле создает гармоничную домашнюю обстановку, которой Робеспьер был лишен в детстве. Его мать умерла, когда ему было пять лет, и вскоре после этого отец бросил своих детей, оставив его, его брата Огюстена и сестру Шарлотту на воспитание различным родственникам. В доме номер 366 на улице Сент-Оноре семья Дюпле называет Максимилиана — за добродушный нрав — Bon-Ami, «Добрый друг». Он любезно встает на защиту детей, когда мать бранит их. По вечерам он читает им всем стихи и отрывки из французских классиков — Вольтера, Руссо, Расина, Корнеля. Дюпле потакают его прихотям, поддерживают его белье в чистоте, подают ему кофе с молоком и апельсины, которые являются для Максимилиана маленькими предметами роскоши. Они заботятся о том, чтобы в доме всегда было свежее масло и молоко — несмотря на проблемы с поставками, вызванные максимумом. Они рады приветствовать в своем доме его избранных политических друзей и союзников, чтобы те имели возможность пообедать за семейным столом и разделить часы его досуга‌. Дочери Дюпле гуляют с ним по Елисейским Полям в сопровождении его собаки Брунта, а он иногда устраивает с ними пикники в саду Марбёф к западу от города и в окрестных деревнях. Он такой милый, такой нормальный, такой обычный.

Хотя Дюпле стали для него кем-то вроде суррогатной семьи, Максимилиан остается чутким старшим братом для Огюстена^‌, которому он помог избраться в Конвент от Парижа в сентябре 1792 года. Огюстену, которому сейчас 31 год, всегда было трудно выйти из тени своего брата. Стипендия Максимилиана в лицее Людовика Великого в Париже была специально увеличена, чтобы он мог содержать и Огюстена, который пошел по стопам своего брата, продолжив обучаться юриспруденции в городе, прежде чем тоже вернуться в Аррас. Там Огюстен принял активное участие в кампании Максимилиана по избранию в Генеральные штаты, а затем сам ступил на политическую стезю, выступив соучредителем филиала Якобинского клуба; в аррасской канцелярии он работал бок о бок с Филиппом Леба. Решение брата вырвать его из устоявшейся жизни в Аррасе и превратить в парижского депутата — притом что он бывал в столице всего несколько раз — подтверждает существование определенного рода зависимости, от которой Огюстену трудно избавиться. Он преданно следует политической линии Максимилиана в актуальных вопросах, но коллеги- депутаты быстро раскусили, до какой степени его таланты уступают дарованиям старшего брата. У него репутация не столько государственного деятеля, сколько крикливого, вспыльчивого человека, да еще и склонного к распутству. «Все ушло в легкие, мозгам ничего не досталось» — таков не слишком любезный приговор, вынесенный ему Камилем Демуленом.

Переезд из дома номер 366 на улице Сент-Оноре, где он делил апартаменты с Максимилианом, в собственное жилье на соседней улице Сен-Флорантен, возможно, стал для него первым шагом на пути к самостоятельности. Еще более важной в этом отношении оказалась его служба в качестве выездного депутата в провинциях — роль, которую его не терпящий разъездов брат никогда не брал на себя. Окончательно вернувшись в Париж в конце июня, Огюстен установил связи с Конвентом и Якобинским клубом, чтобы улучшить свою репутацию, пусть даже без особого успеха. Он вынашивает планы военного наступления на Пьемонт‌, которые разработал, находясь на фронте вместе с Буонапарте, и которые в конечном итоге должны привести войска под Вену. Но в КОС (чьи заседания игнорирует его брат) не восприняли его планы всерьез.

Вероятно, в настоящее время мысли Огюстена заняты его отношениями с сестрой, в которых началась черная полоса. Шарлотта Робеспьер на три года моложе Максимилиана и на год старше Огюстена. Уже будучи взрослой женщиной, она сохраняет привычку называть своего младшего брата прозвищем Бон-Бон («Конфетка»): это, с одной стороны, отсылка к его второму имени («Бон»), с другой — нежное воспоминание о том добром нраве, который он демонстрировал будучи ребенком. В 1792 году брат предложил ей переехать в Париж из их родного Арраса, и она тоже поселилась в доме семьи Дюпле. Однако вскоре они с мадам Дюпле поссорились из-за того, кто лучше заботится о Максимилиане. Чувствуя, что их квартирная хозяйка имеет слишком сильное влияние на ее старшего брата, она переехала с обоими братьями в другую
квартиру на соседней улице Сен-Флорантен. Мадам Дюпле не сдалась и принялась навещать Максимилиана, когда тот заболел, а затем оказала на него эмоциональное давление, чтобы он вернулся в дом ее семьи. Максимилиан был вынужден покориться ее напору, виновато промолвив: «Они так любят меня»‌.

Теперь Шарлотта поссорилась с Огюстеном. Бурная ссора началась, когда она сопровождала его в миссии на юго-востоке в конце 1793 года. Ситуация усугубилась, когда на вторую миссию он взял с собой свою нынешнюю любовницу, мадам Содрэ. Конфликт достиг апогея после его возвращения в Париж в июне 1794 года, когда Огюстен покинул квартиру на улице Сен-Флорантен, которую делил с Шарлоттой, и переехал к другому депутату, жившему недалеко от Ле-Аль. Максимилиану удалось увезти сестру в Аррас, но она быстро вернулась в Париж и поселилась у подруги. Братья отвернулись от нее. «В ней нет ни капли той крови, что течет в наших жилах»^‌, — писал Огюстен своему брату несколько недель назад.

Кроме того, похоже, между бедной, непонятой Шарлоттой и ее возлюбленным Максимилианом теперь стоят две женщины. Враждебно настроенные свидетели утверждают, что материнская забота мадам Дюпле проистекает из ее желания женить Робеспьера на их старшей дочери Элеоноре, обладающей весьма суровым нравом^‌. Ходят слухи, будто эти двое уже обручены или даже что она уже стала его любовницей. Другие не столь уверены на этот счет. Сидя в своей камере в ожидании суда, Дантон утверждал, будто бы Робеспьер был девственником, у которого не было яиц. На самом деле сексуальная идентичность Робеспьера — это закрытая книга, хотя его враги возмущены тем, что он так непредсказуемо привлекателен для женщин. В публичных галереях Конвента и в Якобинском клубе сильные женщины с обожанием ловят каждое его слово и аплодируют каждому его заявлению. Робеспьер не обращает внимания — или делает вид, что не обращает, — на таких «идолопоклонниц». Они — цена славы. Робеспьер стал знаменитостью^‌.

Некоторое время Робеспьеру нравилось пользоваться этим статусом. Дело не только в том, что его строящаяся на следовании принципам политика и упорная защита того, что он считает делом народа, снискали ему славу, восхищение и даже почитание среди широкого круга парижан. И дело не только в том, что его узнают на улице, как это нередко бывает (по крайней мере, в политическом пузыре вокруг комплекса Тюильри). Дело в том, что люди, которых он никогда не встречал, чувствуют, что находятся с ним в близких и нежных отношениях.

Он знаменит — и любим за то, что знаменит. Так это работает. Огюстен с мрачным изумлением рассказывает своему брату, как во время миссии на юго-востоке Франции он встретил «тысячи интриганов, которые с упоением повторяют ваше имя и утверждают, что находятся с вами в близких отношениях». Максимилиан получает письма от поклонников целыми мешками. Предприимчивые художники продают гравюры и настольные бюсты великого человека и медальоны с его изображением^‌. Люди повсеместно и с поклонением восхваляют его добродетели. После покушений Рено и Ладмираля в Конвент хлынул не иссякающий до сих пор поток писем от провинциальных патриотов, восхваляющих его храбрость. Пылкие революционеры меняют свое имя на Робеспьер — как монмартрский санкюлот Шарль-Франсуа Ле Жантиль, который теперь представляется как Робеспьер Ле Жантиль. Младенцев называют Максимилиан или даже Максимилиана. Робеспьера просят стать крестным отцом. Женщины предлагают ему руку и сердце. А еще люди называют в его честь своих питомцев (по крайней мере, так поступают тюремные надзиратели: сторожевые собаки Робеспьеры следят за тем, чтобы ни один контрреволюционер не ускользнул из их пасти).

Дюпле тоже вносят свою лепту в прославление «Доброго друга» Максимилиана, и Элеонора — верховная жрица этого культа. Если спальня Робеспьера выглядит спартанской по своей обстановке, то его маленький кабинет на первом этаже и гостиные, где собирается семья, украшены рисунками, гравюрами, разноцветными бюстами, безделушками и разной околоробеспьеровской тематической сувенирной продукцией. Дюпле также стремятся защитить его от различных эксцессов и других опасностей, которые таит в себе слава. Ибо Робеспьер, как многие знаменитости, получает не только письма от поклонников, но и угрозы убийства.

Тигр, покрытый чистейшей французской кровью, палач своей страны. Эта рука, которая с ужасом сжимает твою, пронзит твое нечеловеческое сердце… Каждый день я с тобой; Я вижу тебя каждый день; в любой момент моя воздетая рука может найти твою грудь!

Угроз такого рода — не сосчитать, но женщины из дома Дюпле образуют собой барьер, защищающий Робеспьера от внешнего мира. Потенциальные убийцы могут явиться по его душу. Поэтому женщины патрулируют двор семейства Дюпле, пристально приглядываясь к посетителям, многих из которых они прогоняют. Именно они перехватили Сесиль Рено, когда та 23 мая явилась к Робеспьеру со спрятанными перочинными ножами. Женщины сразу почуяли неладное и подозвали находящихся поблизости мужчин, чтобы те отвезли ее в штаб-квартиру КОБ. Есть и другие, более свежие подозрительные случаи.

Действительно ли Робеспьер подвергается такому серьезному риску, как полагают столь яростно опекающие его дамы из семейства Дюпле? Не преувеличивает ли он угрозы своей персоне? После встреч с ним в конце 1793 года актриса и политический радикал Клэр Лакомб (в настоящее время она находится в тюрьме в статусе политического подозреваемого) заявила, что он выглядел трусом и «в его лице читался страх». Более того, после этой встречи Робеспьер искренне уверился в том, что премьер-министр Уильям Питт и британское правительство не чураются использовать убийства французских республиканских лидеров и, в рамках этой военной стратегии, он — номер один в их списке будущих жертв. «Робеспьеру снятся заговорщики», — говорит общественный обвинитель Фукье-Тенвиль одному из своих друзей. Ночные кошмары не оставляют его и днем и проникают в его повседневную жизнь. Да, ему в значительной степени удается справляться с напряжением и стрессом. Он больше не ощущает, как это было ранее в этом году, что его дух сломлен. И все же страхи так легко не выкорчуешь, поэтому он с радостью принимает опеку и защиту от внешнего мира, которую ему дают заботливые Дюпле.

Кроме того, с некоторых пор новые коллеги Дюпле и поклонники Робеспьера в Якобинском клубе выстраивают вокруг него дополнительную линию обороны‌, сопровождая его на улице, вооруженные деревянными дубинками. Трое мужчин, которые предложили основную помощь в доставке Сесиль Рено в КОБ в день покушения, были не праздными наблюдателями, а тремя видными членами этой группы защитников: Жан-Батист Дидье, Шарль-Луи Шатле (или Дюшатле) и Серве-Бодуан Буланже. Дидье — слесарь-подмастерье из Шуази под Парижем и друг семьи мадам Дюпле, которая родом из той же деревни. Когда Дидье перебрался в Париж в 1794 году, говорили, что он поселился в квартире Робеспьера, хотя затем он переехал в переоборудованные здания бывшего монастыря Консепсьон на улице Сент-Оноре, дом 355, прямо за углом от дома Дюпле. Шатле — как и Дидье с Дюпле, присяжный Революционного трибунала, до революции был довольно успешным художником-пейзажистом и работал над знаменитой «деревушкой» Марии-Антуанетты в Версале. Буланже изначально был учеником ювелира в районе Сент-Эсташ, но после 1789 года стал высокопоставленным деятелем в армии. Благодаря связям с санкюлотами и службе в Национальной гвардии своей секции Хлебного рынка, он выдвинулся на ключевую роль в armee revolutionnaire. По неясным причинам Робеспьер предложил ему свое покровительство, и весной 1794 года в генеральском звании его прикомандировали флигель-адъютантом к командующему парижской НГ Анрио. Это позволяет ему играть роль одного из главных приспешников Робеспьера.

Другие члены этой группы телохранителей отлично проявили себя в парижском народном движении, многие из них — в секции Пик, где живет Робеспьер. Среди них Франсуа-Пьер Гарнье Делоне, профессиональный юрист и активный якобинец, ставший судьей Революционного трибунала; Леопольд Реноден, лютнист по профессии; и ювелир Пьер- Франсуа Жирар. Самый выдающийся из них — печатник Шарль-Леопольд Николя, который защищал Робеспьера еще во времена Учредительного собрания. Пылкий якобинец, Николя использовал свои политические связи, чтобы нажить приличное состояние. Он получил полномочия на публикацию внутренней газеты Клуба, Journal de la Montagne,, а также актов Революционного трибунала (в котором он является присяжным) и других заказов на общую сумму более 100 000 ливров. Фактически именно его компания напечатала официальную программу зарплатного максимума от 5 термидора, которая так разозлила парижских рабочих. Это напоминание о том, что в лояльной группе парижан, составляющих окружение Робеспьера и наиболее близких к тому самому «народу», который он боготворит, больше разного рода начальников, чем настоящих рабочих.

Такие люди пользуются популярностью Робеспьера и могут извлекать из нее экономическую выгоду (как хорошо известно Дюпле и Николя), а также набирать себе политические очки. Другим, вероятно, нравится та слава, пусть и за чужой счет, которую он им дает. Но встречается в их мотивах и альтруизм. Жирар, например, открыто признается, что не получает особого удовольствия от своей роли: Робеспьер относится ко многим из своего окружения высокомерно, как будто их и нет. Единственный раз, когда Робеспьер заговорил с ним, — это когда ему потребовалось узнать, который час. Неважно: Жирар рассматривает такую защиту как патриотический долг, возникший в связи с нынешней волной контрреволюционных покушений.

Очень трудно оценить, насколько в действительности реальны угрозы, которые получает Робеспьер. Есть некоторые подозрения, что по крайней мере отчасти в том, что Дюпле и их окружение так реагируют на неочевидные опасности, виноват сам их постоялец со своей риторикой самоотвержения и постоянными разговорами о грядущей смерти. Столкновение с его сестрой Шарлоттой стоило им всем немалого количества нервов. Атмосфера стресса буквально наполняет весь дом, и Филипп Леба — тоже не исключение. Его новая жена недавно не на шутку перепугалась, встретив на Марсовом поле группу депутатов, в том числе Бурдона, которые угрожали собственными руками убить «Доброго друга» Робеспьера. Несколько дней назад, когда они гуляли в саду Марбёф, муж вдруг повернулся к ней и выпалил:

— Если бы это не было преступлением, я бы разбил тебе голову и покончил с собой. По крайней мере, мы бы умерли вместе. Но нет! На кого мы оставим нашего несчастного ребенка?

Благодаря рутинным делам Робеспьер в состоянии справиться с тем давлением, которое постоянно испытывает. Несмотря на вчерашний мученический тон, он едва ли смог бы произнести пару двухчасовых речей за день, если бы обессилел от тоски, усталости или морального истощения. Он должен осознавать, что ему придется проявить достаточно сноровки, потому что вчерашняя речь насторожила его противников-монтаньяров. Первым в повестке дня запланирован плановый доклад Сен-Жюста, но Робеспьер выступит сразу за ним. Он не представляет, что именно скажет Сен-Жюст, поскольку молодой человек заканчивал готовить свою речь в канцелярии КОС. Но между ними нет разногласий: наверняка Сен-Жюст будет придерживаться линии, намеченной Робеспьером вчера в Конвенте. Оба, стремясь изолировать коррумпированных людей во власти, будут искать поддержки среди центристов.

Это неплохой момент, чтобы прислушаться к тому, о чем пишут газеты, и узнать мнение парижан. Вчерашние вечерние газеты не обошли молчанием выступление Робеспьера. Messager du soir («Вечерний вестник») сообщает:

Полицейское бюро КОС было создано в конце апреля Законом 27 жерминаля, который протолкнул в Конвенте именно Сен-Жюст. Оно находится в подчинении всего КОС, но в течение тех трех месяцев, что оно существует, им в действительности управляла — либо поодиночке, либо коллективно — лишь небольшая группа членов комитета, состоящая из Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона. Робеспьер монополизировал контроль над бюро до начала июня, пока Сен-Жюст был в командировке на Северном фронте, и они с Кутоном продолжают исполнять свои функции после возвращения Сен-Жюста.

Устройство Бюро напоминает двустороннюю модель управления, которую Карно использует в КОС для надзора за армией, а Ленде — для снабжения продовольствием. Как и в этих случаях, других членов КОС обычно вызывают только тогда, когда требуется их подпись, и никогда — для обсуждения или консультации. Однако, в отличие от других сфер, требующих особой ответственности, полицейское бюро имеет полномочия, которые во многих аспектах дублируют задачи КОБ, ответственного за национальную полицию и безопасность. Первоначально перед бюро стояла задача наблюдать только за заблудшими государственными чиновниками, теперь же оно занимается всеми полицейскими делами. И, как следствие, оно разрастается в размерах. В настоящее время офисный персонал, работающий под руководством Огюстена Нежена, который гордится своей дружбой с Сен-Жюстом, насчитывает около 50 человек.

Большинство членов КОБ видят в бюро конкурирующую структуру, злятся и делятся своими негативными чувствами с единомышленниками из КОС. Склонность Робеспьера держать свои карты при себе лишь усугубляет проблему. В то время как Сен-Жюст не исключает сотрудничества с КОБ, Робеспьер систематически отказывается от совместной работы с ними. На самом деле он, похоже, стремится к расширению автономии, налаживая связи с другими более покладистыми органами. Одним из таких является так называемая Комиссия Музея, Народная комиссия вроде тех, в чью поддержку он и Сен-Жюст выступали в ходе переговоров о перемирии 22–23 июля. Другой — могущественная Комиссия гражданской администрации, тюрем и трибуналов, созданная в апреле после упразднения министерств. Возглавляет эту комиссию Мартиаль Орман, горячий поклонник Робеспьера. Другой последователь Робеспьера, национальный агент Коммуны Пайян, также тесно координирует свои действия с полицейским управлением по вопросам безопасности. Бюро, по-видимому, обладает монополией на услуги полицейских шпионов, таких как Русвиль и Герен, формально подотчетных всему КОС, но подчиняющихся, насколько известно, главным образом Робеспьеру и Сен-Жюсту. Недавно Робеспьер поставил жандарма у входа в кабинеты бюро, которые расположены на втором этаже дворца Тюильри, прямо над главными канцеляриями КОС. Расшифровать это сообщение, адресованное всем, в том числе его коллегам из правительства, несложно: держитесь подальше.

Несмотря на внутренние разногласия, КОС всегда придерживался духа коллективной ответственности. А вот полицейское управление реагирует на вызовы быстро и не утруждает себя следованием этому подходу, Робеспьер же соблюдает свои собственные правила, порождая подозрения, непонимание и конфликты. Его критики опасаются, что он создает бюро как параллельный полицейский орган и свою частную вотчину, на которую можно опереться, когда он соберется в поход за единоличной властью. Робеспьер закрывает секционные комитеты в Париже^‌, которые он подозревает в растрате (и где высказывается критика в его адрес), и в результате КОБ отменяет его решения. Институциональная неэффективность правительства идет рука об руку с междоусобной враждой. В своем вчерашнем выступлении в Конвенте Робеспьер изо всех сил старался подчеркнуть, что он практически не вмешивается в дела полицейского бюро. Тем не менее, заметно занижая степень своей вовлеченности в полицейские дела‌, он лишь усилил подозрения в свой адрес. Самым поразительным продуктом этих противоречий стало дело безумной пророчицы и почитательницы Робеспьера Катрин Тео. Вместо того чтобы тихо перетерпеть возможные насмешки, которые обрушатся на него, если она предстанет перед судом, Робеспьер взялся действовать в одностороннем порядке, поручив общественному обвинителю Фукье-Тенвилю прекратить дело. Оскорбленный этой пощечиной, член КОБ Бадье, который был инициатором открытия данного дела, использует этот случай как оружие пропаганды против Робеспьера, рассказывая о нем в комитетах и в Конвенте. В том, что участие Робеспьера в работе полицейского бюро вызывает подозрения относительно его амбиций, есть своя ирония. Дело в том, что, хотя полномочия бюро достаточно широки, оно все же занимается не таким уж большим количеством по-настоящему серьезных случаев, которые выходят за рамки отупляющей и мелочной рутины. Враги Робеспьера могут сколько угодно фантазировать, будто он создал хорошо отлаженную и сверхэффективную бюрократическую машину, однако факт тот, что подавляющее большинство дел, которые ему попадают, совершенно банальны: набивающий свои карманы чиновник, пьяница, бранящий КОС, выборщик, превысивший свои полномочия, мелкие доносы, постоянный скулеж по поводу очередей за хлебом и тому подобное. Обычно он оставляет на полях краткие пометки, редко отличающиеся от простых лаконичных вердиктов: «Арест», «Нужно больше информации» и тому подобное. Таким образом, несмотря на опасения некоторых депутатов, полицейское бюро, пусть даже функционирующее под частичным руководством Робеспьера, никак не может служить отправной точкой для захвата власти.

Опыт Робеспьера по части хирургического обращения с разного рода моральными и политическими казусами, которыми в основном и занимается бюро, дает ему ощущение близости к реалиям революции на местах. Это дает ему стимул к размышлениям: сколь много еще предстоит сделать, чтобы поднять французский народ на соответствующий политический и моральный уровень, соответствующий этой эпохальной революции. «Добродетельные люди» все еще находятся под гнетом «нечистой породы», которую он так ненавидит. Большое значение будет иметь надлежащее гражданское образование, равно как и новые социальные институты, которые в настоящее время разрабатывает Сен-Жюст.

Подходящий момент для того, чтобы ослабить петлю террора, кажется, еще не наступил. Народ еще не готов. Вчерашние речи Робеспьера ясно показали: Революционное правительство должно остаться; Революционный трибунал должен получить всемерную поддержку; законы против врагов Республики на поле боя и в любом другом месте должны соблюдаться должным образом. Права подождут до завтра, сегодня — время террора. «Добродетельные люди» должны быть защищены от своих врагов при помощи продолжающегося террора и постоянной бдительности Робеспьера, действующего в интересах народа. Отсюда его горячее желание искоренить врагов народа, где бы те ни находились, — даже если они затаились среди его бывших коллег.

Вчерашнее заседание Конвента показало Робеспьеру, что его коллеги не упустят случая загнать его в угол. Но после хорошего сна к нему вернулось хорошее настроение. Да, стресс — но ничего, он выдержит. Его может утешить тот факт, что он уже бывал в подобных ситуациях раньше и жил не только для того, чтобы впоследствии жаловаться на трудности, но и для того, чтобы увидеть торжество своей политики и Республики. В прошлом реакционные аристократы, а затем разъяренные жирондисты угрожали ему физической расправой. В октябре и ноябре 1792 года жирондист Луве де Кувре при активной поддержке других оппонентов предпринял яростную атаку на него как на «объект идолопоклонства» и «диктатора» — обвинения, не слишком отличающиеся от тех, с которыми он теперь сталкивается в Конвенте. Робеспьер эффектно выставил за дверь Луве и всех остальных. Почему бы ему не поступить точно так же со своими врагами-заговорщиками в День шелковицы? Его лучшей защитой всегда была его вера в людей — и их вера в него. Ответ, который он получил прошлой ночью в Якобинском клубе, убедил его в том, что он все еще может положиться на них. Чего, спрашивается, ему бояться, раз народ на его стороне?

7:00 Муниципальные учреждения, ​Ратуша (секция Коммуны)

У Блеза Лафосса, одного из клерков, обслуживающих комитеты парижского муниципалитета, впереди напряженный день. Он уже сидит за своим столом в Ратуше — старинной ренессансной ратуше, или Hotel de Ville, расположенной на Правом берегу в восточной части города. Ему предстоит завершить работу над протоколом состоявшегося три дня назад, 24 июля, заседания Муниципального совета, а затем внести последние штрихи в подготовку сегодняшнего заседания, которое должно начаться в 13:30. Муниципальный совет состоит из 48 человек и принимает решения по делам муниципалитета. Сегодня на повестке дня^‌ такие вопросы, как вывоз уличного мусора, удаление фекалий, скапливающихся вокруг Лебединого острова на западе города, полив бульваров для борьбы с пылью в летние месяцы, новая форма для пожарной службы, медперсонал и поставки яиц крупной парижской больнице Отель-Дьё, кое-какие темы, связанные с финансами и эмигрантами, и так далее. Кроме того, член совета Жан-Батист Авриль выступит с долгожданным докладом о городских кладбищах. А еще придется подумать над тем, чтобы провести празднество в честь Бара и Виала 10 термидора, поскольку планы отстают от графика. Сколь бы приземленными они ни были, однако без них муниципалитет не смог бы обеспечивать функционирование такого огромного и сложно устроенного города, как Париж. Можно лишь надеяться, что, рано начав и улучив дополнительное время, Лафосс сможет с ними справиться.

Он пораньше вышел из дома, расположенного в миле или около того к северу от Ле-Аль, на улице Жур в секции Общественного договора — одной из 48 секций, на которые разделен город. Эти базовые единицы городского управления также образуют низовой уровень демократического участия. С 1792 года все взрослые мужчины города имеют право голоса на национальных, муниципальных и секционных выборах. В секции Общественного договора общее собрание, на котором происходит голосование и решаются другие важные секционные дела, проводится в перешедшей в собственность государства церкви Сент-Эсташ.

Деление на секции было осуществлено в 1790 году довольно бессистемно, и они сильно различаются друг от друга — как по площади и количеству населения, так и по социальному составу и политическому облику. Население западных районов города в целом более респектабельно, хотя эмиграция аристократии и сократила численность элиты в таких районах, как предместье Сен-Жермен. Секции внешнего кольца, как правило, крупнее и заселены не так плотно. Средняя численность населения секции составляет около 15000 человек, при этом конкретные цифры по районам значительно разнятся: секция Революции на острове Сите и секция Братства на острове Сен-Луи — одни из самых маленьких, их население составляет около 5000 человек. Среди более густонаселенных секций — секции Гравилье на Правом берегу, Пантеона и Единства на Левом: в каждой из них живет более 20000 человек. Изначально названия секций отсылали к местным достопримечательностям; впоследствии, хотя некоторые из них сохранились (Инвалидов, Тампля, Тюильри), другие подверглись переименованию на «патриотический» лад. Одни были названы в честь героев и мучеников революции: как современных (Марата, Лепелетье, Шалье), так и древних (Вильгельма Телля, Муция Сцеволы, Брута); другие — в честь революционных ценностей (Братства, Единства, Неделимости, Соединения), конституционных и политических ориентиров (Прав человека, Общественного договора, Горы, Друзей Отечества), а также санкюлотских объединений (Вооруженного человека, Пик, Красного колпака, Санкюлотов).

Если Конвент представляет нацию, то Коммуна Парижа выполняет ту же функцию в отношении столицы. Муниципальным «парламентом» является Генеральный совет, в который каждая из 48 секций избирает трех членов. Совет, теоретически состоящий из 144 членов, собирается дважды в десять дней — пятого и десятого числа каждой декады — и представляет собой форум для выступлений и принятия политических решений. Его состав мало чем напоминает богатые муниципальные советы Старого порядка. И правда, в нынешнем совете примечательно почти полное отсутствие старых привилегированных порядков. Лишь немногие его члены имеют хоть каплю дворянской крови, да и — антиклерикализм в последнее время очень усилился — священнослужителей крайне мало.

Единственный священник, если быть точным — бывший священник, заседающий сейчас в Генеральном совете, — это Жан-Пьер Бернар, отказавшийся от служения, женившийся и собравший внушительный список оплачиваемых должностей: помимо церковной пенсии и вознаграждения, которое он получает как смотритель своего бывшего прихода, он занимает должность главы администрации в мэрии и только что получил синекуру в селитряной бюрократии. Такое совмещение должностей формально запрещено, но не является редкостью.

Ввиду тенденции нынешнего эгалитарного, санкюлотского времени к принижению своего социального положения, Генеральный совет в основном состоит из людей среднего и даже относительно скромного статуса. Примерно треть его составляют ремесленники и служащие, еще треть — купцы и предприниматели. В основном это состоявшиеся люди среднего возраста: менее 10% из них моложе 30 лет, а две трети — сорока-пятидесяти лет. Самый старый член совета — 68-летний архитектор Пьер-Жан Ренар, а самый молодой — плотник Жан-Батист Обер; оба происходят из секции Пуассоньер.

Писатели и профессионалы (юристы, врачи и т. д.) представлены непропорционально широко и часто высказывают свое мнение на собраниях Генерального совета. Например, самопровозглашенный литератор Пьер-Луи Пари должен сегодня, позже, провести свадебную церемонию. Есть десяток живописцев. Вдохновлять других художников должен великий Жак-Луи Давид, который организует крупные празднества Республики, а также является депутатом и членом КОБ. Художник Лоран Сиетти заключил контракты на оформление больших республиканских торжеств и действительно готовится к предстоящим празднествам в честь Бара и Виала. Другие, такие как Жан-Леонар Фаро и Клод Бито, полностью посвятили себя одной только революционной политике. Им, как и значительному числу членов совета, прежде торговавших предметами роскоши (париками, парфюмерией, платьем и т. д.), должность в муниципалитете дает более надежный источник дохода.

В состав совета входили несколько состоятельных людей. Среди них — Жан-Жак Артюр‌ и Рене Гренар, до 1789 года деловые партнеры одной из лучших парижских компаний по производству обоев. Со своего предприятия на улице Людовика Великого с видом на фешенебельные западные бульвары фирма «Артюр и Гренар» поставляла обои для королевского двора. Переполненный революционным энтузиазмом Артюр, скорее всего, не упоминает своего бывшего клиента в кругах санкюлотов и, надо полагать, старается не привлекать внимания к тому, что скупает национальные земли (то есть участки, конфискованные у дворян и церкви в ходе революции) в Берси, где он обустроил себе небольшую загородную резиденцию. На другом конце спектра — совсем немного настоящих рабочих. Жан-Гийом Барель из секции Северного предместья, зарабатывающий 20 су в день на стройке, является своего рода исключением. К тому же девятый день декады — это день зарплаты, поэтому он, возможно, предпочитает муниципальным делам более спокойное времяпрепровождение.

Заседания руководящего органа Коммуны и других ее комитетов проходят в здании Ратуши — бывшем Отель-де-Вил. Вычурный ренессансный фасад здания выходит на площадь Коммуны, которую многие до сих
пор продолжают по старинке называть Гревской площадью. В переводе с французского greve означает «берег», и южный край площади упирается в берег Сены, где находится множество доков, специализирующихся на приеме и складировании сырья, доставляемого по речной сети Сены из глубины Франции. До 1789 года местным церемониальным главой Парижа был прево купцов (Prevot des marchands). Прево руководил органами почтенных граждан, которые выполняли многие, хотя и не все муниципальные задачи, поскольку делили власть с королевским назначенцем — генерал-лейтенантом полиции, обладавшим полномочиями министерского уровня и исполнявшим множество самых разных обязанностей. В 1789 году два эти органа Старого порядка были упразднены, и муниципалитет Парижа стал отвечать за весь спектр деятельности, прежде делившийся между ними. Тихое в этот ранний час, рабочее место Лафосса вскоре превратится в привычный гудящий улей: тут будут кишеть клерки, курьеры, швейцары, посыльные, носильщики, представители разного рода комитетов и чиновники.

Коммуна может похвастаться не только исключительно широкими полномочиями, но и достойным послужным списком радикальных политических действий с первых дней революции. Она возникла летом 1789 года, когда город защищался от попыток Людовика XVI усмирить силы революции. Обороной города и штурмом Бастилии руководили 407 парижских выборщиков в третье сословие Генеральных штатов; в процессе они превратили Париж в новый, независимый муниципалитет во главе с мэром. Именно в этот момент был создан национальный триколор, ставший символом революции и соединивший красный и синий цвета города Парижа с белым цветом монархии Бурбонов. Триколор не потерял своей привлекательности вместе с концом монархии и украшает теперь все флагштоки города, а также служит основным элементом кокарды, которую носят на красных колпаках все патриоты-республиканцы, в том числе и гр. Лафосс.

Свержение короля 10 августа 1792 года было инициировано радикально настроенными членами самопровозглашенной повстанческой Коммуны, которые принялись бить в набат с колокольни Ратуши. Так сложилась новая революционная традиция, получившая дальнейшее развитие в событиях 21 мая и 2 июня 1793 года: когда Коммуна звонит в этот колокол, сообщающий об опасности, парижане поднимаются на защиту суверенных прав народа и спасают свое отечество. Колоколам Ратуши вторит перезвон множества церквей по всему городу — несмотря на то, что военные нужды вынудили переплавить на пушки много церковных колоколов, следствием чего стало изменение городского звукового ландшафта. («Умолкнув, — с горечью замечает Мерсье, — они больше никогда не трезвонили так, как прежде».) Наиболее почитаемые из тех, что все же уцелели, — старинные колокола собора Нотр-Дам, который называется теперь «Храмом Верховного существа». Дополнительный сигнал, извещающий, что страна находится в опасности, — выстрел тревожной пушки (canon d’alarme)», установленной на острове Сите там, где некогда стояла знаменитая конная статуя Генриха IV, — в середине Нового моста. Она стреляла 31 мая 1793 года — в день, который сейчас помнят многие. Роль иконы революционного авангарда, которую играет Коммуна, оформилась в связи с активной политической деятельностью парижан и их демократическими убеждениями. С 1789 года мэр и муниципальные чиновники избирались демократическим путем: сначала с учетом имущественного ценза, а после свержения монархии — на основе принципа всеобщего избирательного права для мужчин. Принцип выборности распространяется — по крайней мере в теории — на все звенья муниципального управления.

В состав Муниципального совета, заседание которого проходит сегодня, входит по одному из трех членов совета, избранных от каждой секции. Шестнадцать из этих 48 человек назначены на должности административных чиновников и образуют Муниципальное бюро. Оно управляет шестью основными муниципальными службами, или департаментами: натурального хозяйства и продовольствия, финансов и налогов, общественных работ, общественных учреждений, национальных земель и полиции. Некоторые из этих служб весьма громоздки — и поэтому располагаются за пределами собственно Ратуши: общественные здания и службы национальных земель разместились в постройках близ мэрии и разбросанных по району Марэ, а полиция, финансовые службы, службы жизнеобеспечения и продовольственного снабжения — в мэрии на острове Сите. Ратуша — это флагман во главе флотилии муниципальных служб, разбросанных по восточной части города.

Члены Муниципального бюро совместно со штатными чиновниками обеспечивают исполнение касающихся муниципалитетов декретов и в целом реализацию политики, одобренной Муниципальным или Генеральным советами. Заседания обоих органов проходят под председательством мэра в присутствии национального агента. Тогда как мэр выступает в качестве высокопоставленного представителя города, национальный агент является фактически главным исполнительным лицом Коммуны, осуществляющим контроль и управленческий надзор за всей ее деятельностью и административным персоналом.

За последний год демократические принципы, лежащие в основе Коммуны, оказались поколеблены. В соответствии с Законом 14 фримера (4 декабря 1793 года), закрепившим централизацию исполнительной власти за КОС, выборы стали проводиться реже. Две трети действующих членов совета были назначены из КОС после отставки или смерти их предшественников, а также в результате чисток, которым подверглись политические противники и отступники. Мэр Жан-Батист Флёрио-Леско также был назначен из КОС без выборов весной 1794 года. Примерно в то же время КОС выдвинул Клод-Франсуа Пайяна на должность национального агента. Лица, занимающие в настоящий момент два этих ключевых поста, обладают значительной властью благодаря тому, что напрямую подчиняются КОС, — однако свободы действий и независимости у них меньше, чем у предшественников.

Своим выдающимся положением мэр Флёрио-Леско обязан революции. Он родился в 1751 году в Брюсселе в семье французов, получил образование скульптора и в 1789 году работал на скромной должности в архитектурной фирме. Быстро поднявшись по политической лестнице, в 1792 году он был избран в Коммуну от секции Музея. Не имея юридического образования, в начале 1794 года он добился назначения заместителем общественного обвинителя Фукье-Тенвиля в Революционном трибунале, а затем, когда в апреле 1794 года министерства заменили исполнительными комиссиями, в его распоряжении оказался портфель комиссии общественных работ. Не пробыв на этом посту и месяца, он стал мэром Парижа. Его долг перед КОС, и в частности перед Робеспьером, благословившим это назначение, — гарантия его верности. Говорят, что он отправил бы на гильотину и собственного отца, если бы это помогло ему снискать большее расположение Робеспьера.

Оппортунистическое спокойствие Флёрио являет собой противоположность холодной и контролируемой и в то же время неисчерпаемой энергичности, которую демонстрирует национальный агент Клод-Франсуа Пайян. Пайян — провинциал. В начале революции он вместе со своим старшим братом Жозефом-Франсуа занялся местной политикой в своем родном департаменте Дром. Приехав в Париж по делам, связанным с политикой, Клод-Франсуа привлек внимание Робеспьера, который сначала нашел для него должность в бюрократическом аппарате КОС, а затем — место присяжного заседателя в Революционном трибунале. Весной он председательствовал на Генеральном собрании в секции Робеспьера — Пик. Усидчивость и преданность делу способствовали его быстрому продвижению на пост национального агента, несмотря на то что ему на тот момент было всего 27 лет. Примерно в это же время его старший брат получил должность в национальной комиссии по образованию.

В том рвении, которое выказывает национальный агент делу революции, есть некая политическая чистота, которая должна была понравиться Робеспьеру (и дать понять Лафоссу, что ему достался непростой начальник). Он писал своему политическому союзнику на Юге: «Люди всегда говорят судьям: „Будьте осторожны, щадите невиновных“».

Но я говорю: во имя Отечества, трепещите от страха спасти хоть одного виновного… индивидуальная гуманность и умеренность, выдаваемые за справедливость, есть преступление.

Холодная целеустремленность, особенно ярко проявившаяся в тот период, когда он работал в Революционном трибунале, отразилась на его мировоззрении в целом.

Пайян — один из «обожателей» Робеспьера, но, как и Эрман из комиссии по гражданскому управлению (и, возможно, Дюма, председатель Революционного трибунала), он представляет собой еще и своего рода интеллектуала, разделяющего спартанские и в то же время вдохновляющие взгляды Робеспьера и говорящего на том же наполненном яростью языке патриотической добродетели, противостоящей пороку. Иногда кажется, что эти люди больше похожи на Робеспьера, чем сам Робеспьер^‌. Его черно-белую риторику они воспринимают как призыв к действию. Например, о непоколебимой целеустремленности Пайяна говорит его категорический отказ видеть в популярном движении братских банкетов что-либо еще, кроме как коварный маневр аристократов. То же касается и его бескомпромиссной позиции в вопросах трудовых отношений. Эти люди разделяют общее мировоззрение — мировоззрение патриотов, борющихся с гнусными полчищами контрреволюционеров, аристократов и заговорщиков. С точки зрения патриотов, единственный способ достичь справедливости — массовая и кровавая расправа с врагами народа.

Месяц назад, когда выплыло, вызвав немало критики в адрес Робеспьера, дело Катрин Тео, Пайян написал Робеспьеру длинное письмо с призывом к действию — настолько дерзким и жестким, что посоветовал своему адресату сжечь бумагу сразу же после ознакомления. Робеспьеру предлагалось использовать историю с Тео в качестве трамплина для восстановления своей власти в Париже. Он должен был начать атаку по всем фронтам не только на Бадье и его приспешников в КОБ, но и на их бюрократический аппарат и еще на целую армию умеренных и сорвиголов в Конвенте — вроде Бурдона из Уазы, — от которых исходила разного рода клевета. Помимо всего прочего, он должен не только пресечь деятельность журналистов; ему следует попросту взять всю прессу под контроль, чтобы та не вводила публику в заблуждение и не оказывала пагубное влияние на общественное мнение. Это единственный способ вернуть парижан на сторону народа. А еще это способ вбить в голову Робеспьеру мысль о диктатуре.

Ответил ли Робеспьер? Обдумывал ли, стоит ли дать ход этим предложениям? По крайней мере, письмо должно убедить его, что Коммуна в надежных руках. В действительности к этому времени Робеспьер напрямую способствовал превращению Коммуны в один из своих опорных пунктов. С начала 1794 года стремление КОС урезать автономию Коммуны пользуется неизменной поддержкой членов КОС — в том числе Колло д’Эрбуа и Бийо-Варенна, в которых часто видят проводников санкюлотской линии. Однако действия против Коммуны направлял именно Робеспьер, именно под его руководством увольнялись ключевые выборные лица и закрывались районные политические клубы, всегда составлявшие базу деятельности политического сообщества санкюлотов. И именно на нем лежит львиная доля ответственности за новые назначения в Коммуне начиная с Пайяна — наиболее эффективного организатора и, безусловно, наиболее грозного члена основной группы.

Сформированная в последнее время команда чиновников фактически набиралась по составленному Робеспьером весной 1794 года списку проверенных патриотов. С этим списком постоянно сверялись, когда требовалась кандидатура на ту или иную должность. В Коммуну заместителями Пайяна Робеспьер рекомендовал Любена и Моэнна. 28-летний художник Жан-Жак Любен занимал пост вице-президента Генерального совета при мэре Паше, но впоследствии был в шаге от того, чтобы оказаться скомпрометированным своей дружбой с Пашем и Эбером, а также необдуманными заявлениями — например, о желании гильотинировать половину членов Конвента. Свой авторитет он восстановил, отправив в тюрьму в статусе подозреваемого гражданина собственной секции, Елисейских Полей, за то, что тот осмелился сказать, что «Робеспьер идет к диктатуре через анархию и угнетение». Брат Любена, все еще запятнанный связями с экс-мэром Пашем, сегодня должен предстать перед Революционным трибуналом — что, видимо, серьезно беспокоит Жан-Жака. Жак Моэнн, второй из заместителей Пайяна, — еще один типичный робеспьеровский «патриот», лионский бухгалтер, ставший активным парижским якобинцем и связанный с близкими к Робеспьеру санкюлотами из своего родного города. Его выдвижение освободило пост заместителя председателя Генерального совета, который перешел к 27-летнему Жан-Филиппу-Виктору Шарлеманю, школьному учителю и еще одному ярому патриоту-робеспьерианцу.

Многие люди, попавшие в список Робеспьера, демонстрируют скорее искреннюю приверженность ему, чем соответствующий той или иной должности опыт или даже техническую компетентность. Например, о гр. Бурбоне, выбранном в апреле заместителем секретаря Коммуны, известно немногое, за исключением того, что, принимая присягу, он решил в антимонархическом порыве сменить фамилию на Флери.

Блез Лафосс приехал в свою канцелярию слишком рано для утренних сплетен. Он, несомненно, не знает о бурных событиях, происходивших вчера вечером в Якобинском клубе. И Флёрио, и Пайян — якобинцы; возможно, они присутствовали там вчера вечером, хотя Пайян, скорее всего, явился поздно, до того он был в театре‌. Также Лафосс еще не знает о том, что посреди ночи Флёрио и Пайяна вызвали в канцелярию КОС. Лафоссу предстоит не только многое сделать, но и многое наверстать. Но в данный момент его волнуют новый день и новый комитет.