Возвращение к Камчатке: автостоп с нудистами на пути к вулканам, мёртвой рыбе и изнасилованной матери

Заводы браконьерствуют, отбирая традиционные промыслы местных жителей. Вулканы лабораторят, создавая с каждым новым извержением уникальные минералы. Рыба, выходя на нерест, пытается проскользнуть сквозь сети и пороги. А местные жители ищут выход в алкоголизме, нью-эйдже и нудизме. Такова реальность современной Камчатки, какой её увидел Сергей Шеншин.

В поисках детства и памяти о трагически погибшей матери он один за другим объезжает посёлки, сталкиваясь с поэтами и водителями, вулканологами и сотрудниками спецслужб... Куда же выведет журналиста и писателя попытка забраться на Авачинский вулкан?

Город-сопелька

Петропавловск-Камчатский растянут тоненькой линией вдоль побережья — как будто зубную пасту выдавили на сопки, и она засохла невысокими домишками. Выдающийся (вверх) пейзаж, величественность подъемов и обзоров. И такая вялая размазанность ветхих домиков, много заброшек прям на центральной линии.

Если бы Петропавловск родился в другой стране, он был бы Рио-де-Жанейро.

За берегом немного заливной воды и бухта. Вулканы около бухты как бы придерживают воду,  чтобы город не вылился в океан. Въезд в город со стороны Елизово, где я родился. Приближение к Петропавловску понятное: названия остановок — это километры. Чем меньше километров, тем ближе к центру. После достижения единицы начинаются названия: госпитали, сопки… От цифр к словам. 

В Петропавловске вайфай мало где. Мобильный интернет появляется только в центре. Сжат в комочек. Город готовится к военным учениям, открытые сети мешают. Когда едешь в автобусе, связь то нарастает, то иссякает. Это освобождает от невроза — нужно быть на связи. Московские дела не дремлют.

Из-за узости города и регулярных сопок впереди кажется, если ехать вдоль, что город никогда не кончится. Из-за гористых углов показываются всё новые и новые микрорайоны. Мы вписываемся у Д. Это поселок Завойко за окраиной Петропавловска. К моменту, когда доезжаешь туда, кажется, что здесь не только город, но и весь мир должен кончиться. Так и есть. По дороге не только становится меньше магазинов, меньше людей, но и в ржавой крохотной бухте дырки от кораблей, военные крейсеры вдалеке, судоремонтные краны… По бокам болтаются глубокие кусты с торчащей колючкой на заборе — там военная часть, дальше военная часть, здесь закрытая территория, тут. 

На остановке девочка лет 14. Спрашивает, путешественник ли я. Киваю. Она говорит про камчатский камень. Я там не был. Она: «Как же так?» Но путешествовать наверное здорово. Пью авачинское пиво на остановке. На бутылке белым маркером написано «Авача». Рассказываю Д. про убийство матери. Девочка слышит краем уха. Когда садимся в автобус, говорит: «У вас вот мать убили, а у меня бабушку». Спрашиваю про остальную семью: «Есть, да отец вот на СВО».

Автобусы в Завойко обычно стоячие: слишком тесно. Рюкзак топорщится пенкой и сшибает по краям людей. Извиняюсь чуть чаще, чем задеваю. По бокам бывают впечатляющие разговоры. Вот за мной стоит военный, вид высушенный. Рассказывает молодому курсанту, что второй раз туда не пойдет.

Центр Завойко — остановка, откуда раз в 20-30 минут уходят автобусы до дальнего района Петропавловска, там еще ехать до центра. Около остановки кружат универсальные магазины, штук 6-7. В двух из них продают алкоголь круглосуточно даже в праздники. Если подняться выше вбок на холм, откроется сначала пейзаж на один из мысов, потом справа вывалится разрушенное общежитие длинное. У подножья дороги «Красное и белое». Они просочились-таки на Камчатку. В 2022-м еще не было. Бухать стало дешевле.

Д. еще перед приездом предупреждал, что условия спартанские — кроватей нет, интернета нет, холодильника нет, стульев только полтора. Ну какие это спартанские условия — обычная здоровая нищета. Он следит за чистотой нищеты. Говорит, если могу написать пальцем знак анархии на экране телевизора — значит, пора делать уборку. Комната, где мы ночуем, без штор. Зато за окном виден высокий мыс, и скала перед ним. Кажется, что он стукается головой о шершавую высоту. Мы наматываем черные штаны на головы, чтобы спать дольше. Но в первую ночь всё равно джетлаг.

Диме за сорок. Он ходит только в футболке «Гражданской обороны». У него проблемы со зрением, и видны выдвинутые серые белки глаз. Он смотрит, не долетая взглядом до собеседника. Ему одиноко. Он пьет каждый день. Обычно пиво. Но водку тоже пьет. Два года назад сгорел его дом с книгами, рукописями. Всего лишь хуевый дымоход. Прямо перед Новым годом. В новом жилище выжил блокнот с обгоревшими краешками. Из него Дима читает свои старые рассказы и стихи.

Нового он шире трех строк не пишет — при его алкоголизме не хватает оперативной памяти. 

Дома Д. читает хайку. Они все сходные: в них сентябрь, октябрь, ноябрь. Какие-то зевы улиц, серость небес. Из окна видна скала и какой-то мыс. Д. не знает их названия. Решили с Ж., что скала — это Чертов палец. Бабушка меня им пугала. «Будешь себя плохо вести — Чертов палец тебя заберет». Я боялся смотреть на него, и вот снова смотрю.

Димины рассказы не слишком длинные, обычно одного типа. Как встретились несколько нефоров, пили и собирались на концерт. Один из них встречает новенькую стеснительную нефорку, возникает легко-тоскливая влюбленность. И так множество раз. Среди этих текстов выделяется совместная Димина с Павлом К. повесть об эфэсбэшнике под прикрытием. ФСБ дает ему задание втираться в доверие субкультурщиков. Вот он уже эмарь, вот скин, вот фанат «Гражданки». Смешно описываются его нелепые переодевания. Это всё такое первертное. Как если бы субкультуры были гендерами. В общем, сержант переодевается и переодевается, обучается нефорству, фиксирует наблюдения. Но изменений не происходит. Такой же гэбэшник, когда возвращается домой и устало пьет водку. В ванной Д. пахнет мочой и мылом. Желтизна не отмывается. Зато есть горячая вода.  

Маяк и комары

Утро начинается с 4:30. Слишком светло. Мы спим на пенках под прозрачным окном. За окном слишком ярко и много океана. К 6 встаем, выходим в поисках маяка поблизости. Внизу дороги натыкаемся на закрытый порт — кругом машины курсантов. Они подъезжают и подъезжают. Кого-то подвозят отцы. Нам указывают дорогу в другую сторону. По пути прячутся в зелени разрушенные технические постройки. Комары усиливаются. На моем белом капюшон их сидит по 30 штук. Это в духе «восставший из ада», где иголки из скальпистой головы.

На маяке появляется связь. Внутри бухты совсем не чувствуется ветер. Рыбный запах то появляется то пропадает. Как будто нажимают на выключатель. Решаем вопросики, стоя наверху. Вдали виден пляж, сероватый песок, дуга берега. Спускаемся через кривые кусты и лопнувшие дороги. Внизу сидят мужики у машины — оглядываются. Вместо лиц москитные сетки. Берег избрызган фрагментами морских существ. Череп-панцирь краба, болтающиеся по воде трупики морских звезд, выгнившие ракушки. Идем мимо мужиков в скалы вдоль берега. Бухты чередуются одна за одной. Каждая смещается относительно другой - количеством воды, запахом, обилием ракушек и разностью птиц. Чем дальше мы идем, тем темнее камни, ракушки обильнее, водоросли мокрее. Один из пляжей изогнут, вдоль него на траве железные то ли купола, то ли буйки-переростки. Вдали на холме неровная дорога и вышка. Когда мы доходим до центра бухточки- из тени вышки выдвигается человек. Он точно смотрит на нас, молчит, не двигается. В конце пляжа стоит таблика «проход запрещен». Она повернута в сторону холма и дороги. Мы решаем продолжить идти дальше по берегу. Запретная зона вверху, а мы останемся снизу. Колонии ракушек растут. Черные-пречерные. Их называют семечками, готовят даже. Склизкие скалы. Чтобы двигаться вперед, нужно изгаляться. Проходы всё уже, ноги скользят. Птицы всё ближе. Появились черные с красные глазами и стильными перышками на темечке. Со скалы тоненько стекают капли. Дальше слишком узко, нет возможности обойти. Я иду вперед — виден выход в океан и еще табличка вдали, повернутая к нам спиной. Возвращаюсь. Камни не держать, соскальзываю ногой, ладонь рвется о камни, красная ветвистая кровь. Пытаюсь поднять руку вверх и держаться оставшейся бескровной.

Нудизм по-камчатски

Мы морально готовимся к автостопу на 900 км и катаемся по округе. То до горячих источников, то до соседнего Елизова, где я родился. Наши новые знакомые, М. и Д. предлагают отдохнуть вместе в Паратунке — на озерах. М. 45 лет. Она живет стремительно. 19 детей, 9 своих, 10 приемных. 2 года назад развелась. Живет в таунхаусе на 250 квадратов. Там почти 5 этажей, если промежуточные считать. Слава богу, часть детей уже выросла. С утра М. каталась на мотиках. До сих пор руки трясутся. Ей нужен адреналин. Она ждет Д. Он  неопределенного возраста с плотной кожаной кожей, синими острыми глазами небольшими и хвостатыми волосами. Они познакомились 4 месяца назад — ей подарили стриптиз от Д. Ее это зацепило. Они постоянно видятся, но не спят. Это принципиально. М. говорит — сначала доверить душу, а тело — потом.

С телом другое. Д. принципиальный нудист. Подсадил на нудизм М. Они ездят по пляжам и купаются голые. Местные бесятся и в своих мелких чатах выкладывают гневные видео. Вот Д. выложил видео, где он со стояком лежит в грязи под Эссо. Вот он вышел голый на автостоянке и вальяжно пошел заправиться. У Д. удивительное тело — пятна витилиго — на заднице, у члена, на торсе. Он похож на высушенную карту из оленьей кожи. М. радуется их нудистским путешествиям. Для Д. важно не скрывать тело, в этом есть освобождение - для солнца, природы. Его бесят закомплексованные. На озере мы разделись. Они радуются — мы тоже не боимся наготы. Оставайтесь здесь! Предлагаем создать общество нудистов Камчатки. Д. говорит, к сожалению, нудистов здесь меньше, чем эксгибиционистов. Но М. надеется попробовать. Хотя бы неофициально.

Мы пьем джин и варим суп. Начинается ливень, суп дымится. М. и Д. уезжают, второпях помогают поставить палатку. Мы ночуем на озере. Оно тоже дымится. Здесь тихо.

Жирная рыба в кофейной турке

В Д-ом запое находится тяжело. Он становится слишком родным: есть ощущение, зачем жить иначе. Какое хорошее забвение на окраине окраины, то есть в самом центре края мира. 

Уже неделю здесь. Я до сих пор не начал заново искать могилу матери, исследовать обстоятельства смерти. Зато пью Авачинское пиво из авачинской воды. Тело матери выбросили в Авачу. Нравится мысль, что сквозь меня до сих пор проносятся фрагменты ее тела. Так утешаю себя за бездействие. Хотя на самом деле фрагменты давно в океане.

Садимся в первый автобус. Сегодня их еще три до автостопа. Иссохший мужчина в темных очках помогает закинуть рюкзаки наверх:

Мы выезжаем из Петропавловска автостопом. Дорога понятная: через Елизово и на север. Главная промежуточная точка — Мильково. Туда вез Алексей. Его вытянутая машина была полна трубами. Он ездит по Камчатке и ремонтирует дома, он прораб. Когда-то он жил в Краснодарском крае. Иногда он возвращается туда. Его не интересуют горы. Первым делом он заехал в «Семейную корзинку» (самый дешевый и большой супермаркет Камчатки) и взял гроздь из трех полторашек. Потом повез на окраину Мильково — там видна река Камчатка, за ней один из хребтов. Недавно уровень воды упал и перед водой образовался небольшой холмик. Потом река течет, огибает косу, уходит в протоку, перелесок, потом снова бурлит. Тут хорошо, только комар дикий? и оводы липнут. Мы вернулись в Мильково. Алексей не советует ставить палатку в самом поселке: пьяные дурные ходят. А мы думали поставить палатку на футбольном поле. Вернулись к реке, обмазавшись «усиленным рефтамидом». Воздух охлаждается, пот не так быстро смывает антикомариный сок, можно размеренно поставить палатку. У реки сидит рыбак, он бурят. Спрашивает, не боимся ли мы медведей, мы пожимаем плечами. Уходя, оставляет нам пакет с мелким гольцом. Варю уху в кофейной турке. Рыба жирная, напитавшаяся. Давно не чувствовал из еды витальность, только необходимость обычно. 

Просыпаюсь от разговора Ж. с рыбачкой. Наташа, рыбачит всю жизнь. Спрашивает у Ж., сколько ей, Наташе, лет, еще раз спрашивает. Ж. вежливо удивляется. Наташа рассказывает о квотах коренных малых народов Севера на добычу рыбы. Собираемся и обратно в поселок.

Долгое маячение туда-сюда около выезда. Не берут. Подбирают часа через два, и то до Долиновки. Мелкое село, 60 км от Мильково. Две девушки, джип побитый. Добродушные, настораживают нас — на повороте два дня назад видели матуху с медвежатами. Едем, я все время оглядываюсь. Сзади бы машину. Ощущение, что спасительная цивилизация лишь бесконечно за спиной. Впереди — только лесной страх. У поворота на Долиновку тайга, кишащая густотой. Девушки нетерпеливо, но вежливо ждут с нами минут семь, уезжают. Обещают через полчаса-час привезти кого-то за нами посмотреть. В склонившейся тайге комары с оводами особенно жирны, кружат резво. Я тоже кружусь под рефтамидом, но еще потно. Начинаем с Ж. по очереди долбить в железную бочку камнем. Гулко взрывается эхо. Если бы я был медведем, мне было бы неприятно. Ж. и я поем.

Через 36 минут и 3 неудачных машины подбирает «Тойота». Мужчина едет в Ключи. Нам не до конца по пути, но лучше так, чем нависшая тайга.

Мифы нью-эйджа и вулканов

От поворота на Долиновку до Ключей часа 3-4. Дорога одинаково скудная — барахтающаяся грунтовка. Камешки врезаются в корпус машины так же нахраписто, как насекомые об стекло. Поворачиваем, дорога слегка меняется. Она идет вдоль сухих речек. Их видно по изможденной местности: вулканическая серость пустоши с осторожными деревцами и залесок сзади. Сухие реки приходят, походят-походят на месте, и снова меняют русло. Сто километров до Ключей их копошащихся следов было много. Дорожные рабочие все время подбивают дорогу, чтобы не расплылась. Сегодня видно, что сбоку уже река скребется. Если чуть выпадут осадки, дороги не станет. 

Подъезжая к Ключам, водитель серьезно останавливается. Спрашивает паспорта, мы с недоумением достаем. Он говорит:

Ключи фасадно выглядят живыми. Есть главная площадь с кристальными бесплатными туалетами позади, остановка для автобусов местных и из Петропавловска, даже шаурма через дорогу и сквер, про который, как и везде на Камчатке, сказано, что он сделан усилиями губернатора Солодова (осенью выборы). 

На площади хостел «Роза ветров». Недорогой: 1500 за человека за ночь. Мы устали, на палатку нет сил. Внутри очень томно. Синеватое свечение. Все стены витринно обклеены текстами с подсветкой: вот что-то из позднего Толстого, вот что-то из Вед, что-то из Даниила Андреева. Вотчина нью-эйджа. Играет тихая-тихая музыка. Вроде и уместная — умиротворяющая, но что-то в ней суконное сочится. Хозяин — Дмитрий — плотный лысый мужчина, заботливо переплывающий слой за слоем через всё пространство хостела, проряжая его вопросами для останавливающихся:

Мы осторожны, но нам дали четырехместный номер на двоих. Теперь-то мы выспимся. Почти две недели без кроватей, терпимо, но скудно. 

Вечером приходит Ж. Г. Она завтра должна уехать, поэтому несколько раз переносила, передоговаривалась, но решилась. Она местная поэтесса, но успела мелькнуть на ТВ «Культура», помаячить в нескольких журналах. У нее приятная кривая поэтическая речь, изогнутые рифмы, но форма немного дряблая, с остатками от Цветаевой и Маяковского. Но есть светящийся экспрессионистский зажим — всё поверять плотностью и усилием местной природы, ну чтобы стихи жглись, как неостывшие камни. Пусть ее стихи переплавятся в такие формы.  Ж. Г. все метафоры любви/стихов/бытовых ситуаций адаптирует под вулканическую жизнь. Вот и мне сказала «свернуть вулканы» вместо гор и голов. У нее вулканный преобразователь речи. 

Она рассказывает, как живет в Ключах, потому что не может решить тяжбу с переделом наследства. Неудобные доли, неуступчивые люди. Она сейчас здесь, но живет уже в Кинешме, Ивановская область. Ей важно подчеркивать, что она отделилась уже отсюда — (но она же здесь)! Думаю, находясь даже в нигде, можно быть на малой родине и делать вид, что уже выбрался из ниоткуда. 

Ж. Г. рассказывает про внучку Сталина — Екатерину Жданову. Она геолог. Живет рядом с вулканологической станцией. Уехала сюда от людных глаз. Но даже здесь до нее добираются. И по вымирающему поселку она не может пройти без нахрапистых взглядов. «Испортили женщине жизнь», — говорит Ж. Г.  Рассказывает про мужа внучки, который надеялся хоть на какие-то московские дачи Усатого, но была настолько не заинтересована в этом, равнодушна, что и сам муж потерял интерес к жизни — самоубился. Звучит грустно-правдивым слухом. 

Ж. знакома с хозяином «Розы ветров». Он врывается в диалог и размалывает его - проповедует. О чистоте песен группы «Одно но», цитаты из которых висят у него при входе. Например такие: «

В общем, мудрые банальности индийского происхождения. О правильном пути рассказывает Д. О том, что еда должна быть «без страстей» --- обилия перца и соли. Но пряной и маслянистой. О служении жены мужу. И т. д.
Д. рассказывает, как он стоял в очереди у банкомата (почему-то с отверткой), его пытался с ножом какой-то мужик ограбил. Д. прибеднялся, прибеднялся, потом выхватил нож и занес у виска. Угрожал пробить башку. Мужик тихонько ушел. Как будто у Д. военное прошлое было. Слишком уж он из мягкости готов перейти без трепета в режим боя.
Мы с Ж. Г. вежливо слушаем, претерпевая изнурение. Приходит жена Д. Мягко уводит его в темноту комнат. Начинается ливень. Ж. Г. собирается уйти, но стоим курим. Завтра она уедет в Петропавловск-Камчатский.

Полночи она собирала вещи. Завтра Ж. Г. не уехала в Петропавловск-Камчатский. Дорогу размыло. Сухая речка вылезла. Мы тоже не можем уехать дальше в Усть-Камчатск - раз дороги нет, а она одна, значит, трафика машин почти не будет. Решаем остаться еще на день.

После того, как Д. узнал, что я писатель и знакомец Ж. Г., он переменился. Проповеди стали точечнее. Он принимал меня (нас) как ищущих свои пути. Он предложил нам множество вариантов, как остаться подольше в Ключах. Можно ночевать в подвале хостела. Можно за 500 рублей в сутки жить в той же комнате. Можно ночевать у него в квартире пару дней. Можно в лесу в его дачном домике - долго. Глаза разбегаются. Решаем остаться в хостеле.
Он проводит нас в подвал показывать выставки, куклы и музыки в саунд-системой. По одним стенам висят неоновообразные картины. По другим — герои сказок. Войны, боги, девушки. Где-то чалма, где-то дух какой. В зале с сиденьями — на стенах сгенерированы нейросеткой индуистские и буддийские божества и герои в таком обновленном виде — чуть более брутальные, немного а ля рус. Д. ставит «Одно но». Аранжировка тонкая и аккуратная. Но вкрадчивый голос баналиста всё портит. Д. расхваливает разнообразие музыки «Одно но», говорит о грядущем проекте альбома на стихи его знакомой. Замолкает. Спрашивает, а что у меня с поэзией? Я осторожно говорю, что меня интересуют не ответы и не донесение истины, а поиск противоречий, словесное напряжение. Д. тоже напрягается: «Игра слов»? — «Нет, я отношусь к этому серьезно. Слово открывает непознаваемое». Переходим к другому участку речи.

Мы хотим съездить в отдаленную часть поселка в столовую. Она есть на картах. Стоим перед автобусом. Нам говорят: «Ааа! Там военная часть. Если поймают, будет разбирательство». Самое удивительное: автобус ходит туда, как будто пространства связанные, без разделения, потому что не предполагается, что кто-то чужой туда сунется. Вот и мы не сунулись. 

Наконец просыпается Ж. Г. Вместе мы собираемся идти на вулканологическую станцию.  Она находится в другой части поселка на холме. Неподалеку домик Екатерины Ждановой, сталинской внучки. Станция открыта, но выглядит заброшенной. Как замороженные советские учреждения с фанерными окнами. Ходим и ходим по пустым голубым деревянным доскам. Кричим, кричим. Спускается Ю. В., вулканолог, равномерно утомленный. Ему за 70, к экскурсиям он привык. Показывает породы. Самая лучшая — это черная застывшая лава — своего рода вулканическая пенка с краев потока. По виду она рыхлая со впалыми пупырышками, но острая. Чешу ей искусанную комарами руку. Ю. В. показывает библиотеку. Пахнет темной пылью. В конце садится за компьютер с видеоизвержениями. На одном из них виден оператор: он стоит прямо над лавовым потоком. Это сам Ю. В. В конце он сентиментально включает граммофон. Это нежный бибоп 40-х. Молча слушаем. 

Вулканы химлабораторят. Мощь температур, бурность процессов, богатство хим. элементов позволяет порождать новое, новейшее даже. Вулканолог сказал, что при каждом извержении порождаются неизвестные ранее минералы. Я придумываю мифы для материковцев (рассказывать, когда вернусь). Во время извержений камчадалы в огнеупорных костюмах занимаются лавовым серфингом. Серф-лавинг. Здесь разрешен особый ассистированный вид самоубийства: сгорание в жерле. Вы заказываете себе горное туристическое ассистированное убийство, поднимаетесь, оглядываете мощные виды и ныряете в жерло. В температурах от 2000 градусов ничего не останется от костей, даже пепла. Зато учитывая многообразие химических процессов внутри, останки останков превратятся в нечто неожиданное.
У входа встречаем второго вулканолога. Он еще старше. Собирает траву. На комаров не реагирует, я размахиваю руками. Просит помочь накидать снопов в машину. Рассказывает, как впервые попал на Камчатку по распределению. Долетел до Петропавловска с материка. Высадили где-то в устье реки Камчатки. Кругом нерпы и берег. Пешком ему нужно было до базы дойти — она в стороне Усть-Камчатска. Несколько дней шел. Холодно, палатка, ватный тяжеленный спальник. Дошел до базы — уехали уже. Его подобрали другие и отвезли на станцию. Но он не жалеет — такое вот безлюдное знакомство с полуостровом было. Зато свое.

Еще одна ночь. Д. еще больше уговаривает остаться. Как много мест, где можно ночевать. Мы ссылаемся на жажду приключений. Я пишу с утра цикл стихотворений и оставляю его на ресепшене как подношение Д. Ну чтобы он не подумал, что я не проникся:

Четыре попытки вулканологической поэтики

Заводы-браконьеры

Дорога в Усть-Камчатск ожила. Она в 300 метрах от нас. Машины вяло выползают раз в 10-15 минут за мост, где начинается протока, потом еще один мост. Говорят, медведи до ближнего моста редко доходят, а на дальнем частенько пасутся. Вспомнились фильмы про зомби-апокалипсис. Только вместо зомбаков медведи. Не зря они картошку тут воруют. Они не зомби. Они самые местные.

Солнце колотит в глаза. Оттеняет только ясно видный Ключевской вулкан. С ним спокойнее. Стоим несколько часов, пока нас не подбирает хозяин магазина на косе в Усть-Камчатске: везет товары из города. Города на Камчатке три: Петропавловск-Камчатский, Елизово и Вилючинск. В последний не попасть — база подводных лодок. 

Дорога в Усть-Камчатск сначала ветвистая. Ухабы, подъемы, лесные массивы и несколько долин. Вон там, показывает водитель, медведь утащил расчистщика леса. Объел совсем. Медведя убили, конечно. Здесь всегда так делают. Считается, что, убив человека раз, медведь продолжит убивать: жажда крови. 

Приближаясь к Усть-Камчатску, пейзаж распрямляется: справа маячат притоки мощной реки Камчатки. Она летит от океана мощно. Пространство как будто готовится к океану. Уходят горы как лишние. Остаются вдалеке смотрителями. Предокеанная равнина медленно заполняется тем, что могло стать городом. Вот пригород. Домики, домики. Пустого желтого света кругом. Вот поселок перед мостом. Всё пустеющее. Как люди, вставшие в угол в большом спортзале. А многие так и вовсе исчезли. Доезжаем до бывшего центра. Когда его подмыло цунами. Тут везде цвет воздуха такой, что не спрятаться: Камчатка держит в обнаженности. На прозрачном блюде видимости. Все в двухэтажных домах-бараках. Заброшенные почти не отличаются от целых. Коровы переходят дорогу чаще людей. По правую сторону — складские развалы индустриальные. Фрагменты лодок, кораблей, автобусов, много ржавчины, заброшенные ангары. Цвет оползшей древесины, уставшего железа. Нас довозят до Погодного. Дорога по водянистой пустоши. Около трассы стоят ветряки. Вдали почти вокруг — только горы. Самый уравновешенный, чистый ландшафт Камчатки. Погодный выглядит как живой спальник. Жизнь тихонько теплится: квадрат пятиэтажных панелек, школа, детсад, магазин тут вброшен, там вставлен. Мамаши с колясками. Раскраска панелек излишне радостная. За квадратиком немного разрухи: мертвая почта, собаки бегают, пустыри. Обзваниваем местные койко-места. Везде дорого: от трех тысяч. Хочется плюнуть и скорее поставить палатку. Идем в магазин. Сидят курят двое пацанов. Заговариваем: на путину приехали зарабатывать на завод. Один из Сибири, второй — с Краснодарского края. Говорят, всей рыбе скоро капец. Заводам плевать: вылавливают всё, что ловится. Сейчас они упиваются пивом и тихонько ждут автобуса на смену. Это остановка — самый край света. Впереди горная гряда, водная коса, невидный океан. Автобус доезжает и всё: тю-тю, конец мира. Поэтому люди не просто так напиваются на остановках, жрут семечки черные. Они знают, что дальше ничего нет. 

Мимо проходит мужик. С кривой головой и скошенной походкой, наивной улыбкой и ломкой речью. Просит сигарету. Стоит с нами тихонько, неловко улыбается. Рассказываем, что вот собираемся в палатке ночевать. Он говорит, да зачем: у меня вот квартира свободная в соседнем доме, можно там. Пойдемте? Удивленно идем за ним. Стреляет еще сигарету. Заходим в квартиру: однушка с большим залом, балкон, кухня с двумя холодильниками. В ванной душевая кабина. Она не рабочая пока, И. говорит, нужно установить. Приподнимаем кабину на себя, ворочаем: заработала.

Он судовой электрик. У него несколько квартир в Усть-Камчатске. В этой он не живет. Живет он в поселке припоселочном. Электриком он тоже подрабатывает. Заказов тоже хватает. Говорит, что не так давно съездил к родственникам В Волгоград. И там вздохнулось лучше. Тут у него все время болит голова, давит. При речи даже часть звуков будто болит, часть отдыхает. Илья ходил на иглотерапию. Он показывает на затылок, показывает, как становилось легче. В Усть-Камчатск завезли крафт. И. открывает пиво. Есть даже с томатным вкусом. Ему нравится. Жадно пьет. У него недавно умер отец. У него была большая опухоль в мозге. Но он почти не жаловался на боль.

Врач сказал, что в какой-то момент опухоли достигла области, отвечающей за болевые ощущения. Перед смертью отец был спокоен и не чувствовал боли.

И. так рад. Он сказал нам положить ключи под коврик, когда уедем. И. звонит мама, он звонит таксисту и уезжает к ней.

Из квартиры мы ходим до пивного магазина «Мишка». «Мишка» — это сердце и Погодного, и всего Усть-Камчатска. Единственного место единения. Здесь местные закупают сигареты. Здесь можно напиться недорогим пивом. Обменяться вкусами. Здесь мы общаемся с местными. В основном все залетные.  

Пьем в «Мишке» с тремя сезонниками с заводов. Один из Геленджика, второй из Беларуси и Алтая, третий из Бурятии. Они пьют перед последним автобусом до переправы на косу. Мы пьем — потому что ловим на бухло рыбников. Тот, который из Беларуси, хочет получит российский паспорт. Лукашенко, батьку, не то чтобы поддерживает, но говорит — страну сохранил. А оппозиция — а что оппозиция… С парнем из Геленджика обсуждали аквапарк. Он жил напротив. Я был там в детстве. Там еще скала ровная наклонная возле. Говорю, там жопа билась о стыки в самой большой горке. — Да там и сейчас так. Даже улететь можно. Третий — самый молчаливый, самый молодой — 2000 года рождения. Даже когда мы разговорили двоих, этот недоверчиво поглядывал. Только потом расшутили его парни. Пиве на седьмом. Да что там, он в 2022 году воевал в Херсонской области снайпером. Мужики сказали, вот не поверят же, что знакомы с тем, кто больше 100 человек убил! Третий скромно потупляет глаза. 

На следующий день хотим сплавать на косу. Туда можно попасть только на пароме. Там заводы, заводчане, немного жилых домов. Выплющенное пространство.

Усть-Камчатск весь такой. Он когда-то почти стал городом. До него ходили разные корабли. У него жил аэропорт. Теперь из него выкачивается, выкачивается жизнь. Скоро останутся только сезонники: город для неместных. 

До парома еще долго. Решаем прогуляться по Усть-Камчатску подробней. Привлекает внимание домик в отдалении. На нем эмблема: кит и вулкан. Подходим ближе. Мужик из машины, говорит, что это местное МЧС. Спрашиваем, что здесь посмотреть. Он про разрушенный садик и школу, где дорогу отремонтировали. Работает на лодках, патрулирует местность. Спрашиваем, как добраться до мыса Африка. Он напрягается, видимо, там рядом военная часть. Говорит, а зачем нам, а что мы, откуда. Писать об этом что ли книжку собираетесь? — Да нет так-то. — А то знаете, время сейчас такое, нужно быть начеку. Перешли на разговор о медведях. —  Они что, с гор на косу спускаются? Да нет, у них лежки и на равнине могут быть, не в болоте, конечно, но где-то в траве на просторе могут. Уезжает. На обратном пути видим его с другими мужиками. На его автомобиле надпись «своих не бросаем». Мужики издалека нас фотографируют. 

На косе есть магазин при входе. Тесный и дорогой. Вокруг него приступочки. Люди ждут переправы. Кругом не дождавшиеся движения ржавы фрагменты барж, лодок, корабельного мусора. Идем петлять по пыльным заводским дорогам. Уныло идут рыбники, бухгалтерши. Полустертая надпись советская, призывающая добывать много-много, очень много рыбных консервов. Утыкаемся в проходную. По шуму —  около нас уже океан. Точнее стык реки Камчатки и океана. Поворачиваем туда. Из проходной парень, бурчащий по телефону. Оборачивается на нас: не надо туда, мишки постоянно там ходят. Мы киваем и возвращаемся. Солнечное пыльное расстояние. До следующего парома еще полчаса. На нем в основном работники. Парочка московских туристов в солнцезащитных очках и татуировках. Тоже залетные, но по-другому.

Усть-Камчатск — визуально сильнее всех на Камчатке. Он будто собрал в горсть все виды местного блеска красоты и расставил в самом чистом порядке. Только жить здесь невозможно, вымирать только. Пьем несколько дней, особенно я. Собираемся уезжать. 

Подозрительность

Перед выездом стоим на остановке. Нас объезжает машина. Вылезает ФСБ-шник молодой. Быстро достает удостоверение, быстро убирает. Опять ничего не успеваю прочесть, только печати увидеть. Подводит к машине, спрашивает, что мы делаем, как добирались. Не слишком много вопросов. Хочет показать нам фотографии пропавших четыре дня назад туристов. Долго листает. Конечно, я убежден, что он покажет нам нас. На фотографиях двое перепитых мужиков, каких здесь много. С выкривленными носами и глубоко посаженными глазами, растопыренные губы. И другая женщина - более аккуратная, похожая на человека не отсюда. Мы не видели их, только в магазине на стенде объявление. ФСБ-шник разводит руками, говорит, что путешествовать автостопом нелегко, и уезжает.

Пешком уходим до усть-камчатского пригорода. Там машины ездят кругами. Раз жизни маловато, нужно ее создавать вздыманием пыли. Через пару часов нас подбирает унылый автобус до Ключей. Там мы оставаться не хотим (боимся повторения муторного нью-эйджа от Д.). Успеваем изучить карту и заметить, что впереди поблизости только Козыревск. Дальше до темноты никуда не успеем. Козыревск ровный и внятный. Туристические указатели. Домики для приезжих. Магазинчики подряд. Но нет тур. приторности. Видно, что поселок изо всех сил пытается жить огородами. 

Останавливаемся у пожилой пары в Козыревске. У них тоже очень огород. Много картошки. Между кустами посыпано сеном. Пара туалетов. Несколько умывальников. Чистая комната с самодельными брусовыми кроватями. 1200 за ночь. Женщина, по виду якутка, говорит, раньше-то все свое было и никакие санкции не мешали. Картошка, мясо, огурцы растили. А теперь почему-то все китайское. Говорит, у вас тоже все заполонили эти самые? Ну таджики, азебайджанцы? У нас тоже. А я коренная. Смотрю на ее разрез глаз и все-таки спрашиваю о происхождении: а моя мама — мордва. Приняли баню. Подышали тяжело. Пиво Камчатка. Сон с антикомариными таблетками. Утром уехали почти легко сквозь рощу. Впереди — Эссо. 

Сверхмясо для туриста

Поселок рекламно называют «Камчатской Швейцарией». Попасть туда непросто. Эссо находится сбоку от основной трассы: Петропавловск-Камчатский—Усть-Камчатск. Голосуем на повороте. Дорога туда идет в подъем, в подъем, мимо колких рек, скалы «Индеец». Всё и правда — немного американское, в сторону Твин Пикса. 

Сам Эссо — наиболее живое поселение региона. Люди ходят, мутят делишки, музеями покрываются. Кругом туристические указатели. Музеев много: и музей медведя, и музеи малых северных народностей и того, что я забыл. Село живет в долине. Кругом горные полянки. В Эссо ходить — только выглядывать из-под гор.

Нам предлагают остановиться на полянке между туристическими домиками. Там ходит беглый шустрый полуголый С. Он бывший моряк, нынешний скрывающий свое прошлое, мастерски отмахивающийся от сильных вопросов. Знакомит с собакой и ее щенками, они кружатся около палатки, будят, шуршат. За 500 рублей разрешает переночевать у бассейна. В нем вода из скважины, термальная. Тут один из немногих горячих бесплатных бассейнов.

Бродим по Эссо: тихо, кривые крохотные улицы и переходы мимо махоньких мостов и проулков. Висят объявления о продаже дешевой рыбы. Самой дешевой рыбы на Камчатке. Никогда такой красной, огромной, сочной чавычи не видел. Она светится полезным жиром, сытным белком. Рыбное сверхмясо. Жарим шашлыки. Теперь понятно, почему Камчатка — край рыбоедов. Пару кусков таких рыбин и можно в спячку или пережидать землетрясение, оползень, извержение, пепельный дождь… 

С нами рядом остановились белорусы. Слишком опытные. Десятки стран посещенных посчитали. Каждые километры на достопримечательности знают. Уже посетили 3 или 4 вулкана. Очень стремительны. Пьем пиво. Лежим в бассейне. Ночь капает. О политике не говорим. 

Пошли в бесплатный термальный бассейн. Он зеленовато протухший, как у Тарковского в «Ностальгии». Тепло. Старики купаются. Дают советы, как лечить живот. Дети прыгают, солнце светится.

В каждом населенном пункте я ищу злачное место. Там самые сгустки разговоров от жизни. Тут тоже есть бар с замысловатым названием, которое я забыл. Входим вечером: такой санный запах. Когда пиво и туалет живут близко и вместе встречаются во влажной древесине. Все подгнивают. Пиво нужно покупать аккуратно, холодильник блокируется, если дернуть неправильно. Я дернул неправильно. Теперь пива не купить. Покупаем что-то иное.  

Уехать из Эссо трудно. Все машины кружат около. Им не нужно обратно. Стоим 4 часа. На разрушенной газели из-под строительных обломков подъезжает беззубый мужчина без возраста. За четыре тысячи везет до поворота. Ему даже стыдно, что так дорого. Говорит, ехали бы послезавтра — было бы бесплатно. Ему тоже нужно за поворот будет. У него много детей. Развелись с женой-корячкой. Он может ловить горы рыбы, замораживать горы рыбы. Позволяет закон, если ты в семье «коренных народов малого севера». По 100 кг в год на тело. А детей 8. Получается почти рыбная тонна.
После поворота едем на машине мамы и спортсмена. Разговариваем вбок. Она учительница, кажется. Едут из Усть-Камчатска. В машине шумно, не поговоришь толком. Добираемся до Мильково перед потемнением. Нужно решаться: пробовать уехать в Петропавловск или перебиваться в палатке. Машин много, но не берут. Зато проезжает пропитый велосипедист: говорит, можно заночевать там, за заправкой, он покажет, он поможет. Мы не рискуем. Он немного вьется около нас и, покачиваясь, уезжает в себя. 

Перед последними получасами ожидания останавливается фура. Не люблю такие. Медленные, шумные, сигаретные. Зато это целый дом. За рулем прогорклый дальнобой В.: многолетный, с крепкими руками и глубоко уставшими глазами. В. Н. напевает через каждое слово: «это родина моя». Это  обеспечивает связность на дороге.

На его кузове камазном две роскошные зетки — слева и справа. Руль — Merсedes.

Дети его в Калининграде, но вернулись сюда. Он всегда смотрит с прищуром. Имена запомнил быстро, я стал «Русей». Повез остановиться поесть — и лису покормить знакомую, хотя не надо кормить лису. Отдал нам все, что ему дала жена. Помидоры, яйца, сардельки. Лиса не вышла. В Петропавловске мы в три утра. В Завойко — в четыре.

Погибших на вулкане

На Авачинский собирались бодро и впритык. Ж. завтра улетать. Яндекс построил дорогу аж до кордона к подъему. Это приятно. Чтобы добраться до вулкана, нужно уехать за город по объездной, проехать 15 километров по сухой речке. Подняться на базу и там повернуть направо — на подъем.

Спросили водителя — он был уже на Авачинском кордоне? Он — нет. Мы въехали в кусты, началась сухая река. Темное песчаное дно с камнями. Где-то река изображает дорогу, где-то саму себя — выпотрошенное кривое дно, только без воды. Машина низкой посадки, с малыми колесами, не камчатский тип. Периодически стукается днищем о камни. Водитель нервничает. Пытается маневренно объезжать речные камни. Но их слишком много. Через два километра он говорит: мне машину жалко. Дальше — сами. Осталось 13 километров.

Иду бодро. Ж. немного злится, ей уже душно. Часть одежды убираем в рюкзак ко мне. Ускоряемся. Мимо проезжают машины, просим подвезти — нет. Через пару километров видим эти выгрузившиеся машины на стойбище камней, наложенных друг на друга. На удачу, видимо. Подхожу к туристам и картинно всхлипываю: это же мемориал в память погибших на вулкане! Дети нервно крутятся, взрослые морщатся. Идем дальше. Дорога плутает в самой себе, как подводные течения, но всегда собирается в единую выровненность. Машины со скрипом шлепают сзади, но не берут нас. Ж. находит себе палку. Ей стало удобнее идти.

На кордоне людно, но ничего непонятно. Просто какие-то безымянные будки. Без указаний, что внутри. На обочине два туалета. Заходим попить кофе в местную тур. фирму. Жадно едящие красную рыбу и икру за дальним столом серо смотрят на нас. Слева заготовлен большой стол для приема туристических групп — хотят показать стиль «а ля камчат». Покупаем кофе за 300. Я мрачно шучу, что эти деньги турфирма обязательно потратит на поддержку жизнедеятельности вулкана.

Уже время обеда. Мы видим мчс-ника, спрашиваем, а где тропка на Авачинский. Он оглядел нас, сказал: «Вы сейчас в таком виде туда собираетесь»? Мы сказали, что да. На нас обычные кроссовки и хилые кофты. Гм. Он показал на скромненькую скалу Верблюд поблизости и посоветовал идти туда, чтобы не рисковать. Вылез второй мчс-ник и сказал: «Ну а че, до двух километров-то поднимутся, если физическая подготовка позволяет». И мы пошли через тропку между кустов. Она незаметная, но тянущаяся. Ее можно различить в прорезающихся следах. Она пульсирующая такая. Самое строгое чувство ощутили, когда начался подъем. Мозг слышит другое давление. Кислород искажает. Мы учимся дышать вверх. Идем по крохотной тропке. Так странно, она давняя, а такая малозаметная. Подъём петлял. Ты обнимаешь боковой холм с одной стороны, потом изгибаешься шагами. Под нами сбоку слегка дымящийся снежный провал с обтекающей водой. Шаги становятся рваными. Ноги не хотят вверх: не привыкли. У нас слабенькие запасы еды и воды. По две глюкозные шоколадки. И литр воды. Маловато. Зато мы налегке. Пыхтим всё чаще. Особенно Ж. Пока не находим какую-то палку. Она помогает приподниматься. Тяжесть дыхание как будто упирается в горную землю вместе с концом палки. Чуть выше километра останавливаемся на подольше, оглядываюсь и на меня вываливается Корякский вулкан своим видом. Я показываю Ж. Она тоже остолбеневает. Его как будто не было, а вот он слишком есть. Огромная, невообразимая неподвижность. И существование в себя. Абсолютно мимо человека. Теперь понятнее священный трепет тех, кто живет у подножья гор. Как им не поклоняться. Теперь левыми глазами косим на Коряк, когда поднимаемся. Остановки всё чаще. Дыхания не хватает. Метры растягиваются. Ближе к двум километрам указателей чуть больше. Холмы подмигивают другими холмами. Или плечами. Гора как чужеродное тяжелое тело. Сбоку становится различима вершина подплющенная. На ней зеленеют фумаролы. Они слегка попыхивают легким дымом. Это то, чего я хочу увидеть больше всего. Ж. совсем устала. Села отдыхать. Я пошел дальше, к вершине. Между каменной тропкой и подъемом на вершину с канатом — снежная прогалина долгая. Мои кроссовки сразу хлюпают. По сугробам идти бесполезно и тупо: ноги развалятся. Прохожу метров 30, плюю и плетусь назад. Поднимаюсь на какую-то железистую конструкцию, похожую на нагорный склад для драгоценных крохотных облаков. Трясу замок, выдираю железную палку и спускаюсь к Ж. 

Мы поднимались около двух часов.

При подъеме время тоже становится увесистым. Нужно успевать спуститься.

Вдалеке с вершины спускается подготовленный отряд туристов. Все бодрые, экипированные, с палками ходовыми. Завидую. Идем с Ж. вперед, чтобы не смешаться с ними. 

Спуск непростой: рассыпчатый. Есть боковые хрупкие тропки с камушками и центральные скаты с мелчаткой. Хочется сесть на жопу и съехать вниз. Километра на полтора. Но опасно. Идешь пару метро и уже, сука, все кроссовки в камнях. Садишься, вытряхиваешь. И так каждые пару минут. Спуск движется туго, но давить вниз получается нервно, тупо. Туристы равномерно догоняют. Мы задолбались. Садимся на проплешине. Скоро появится зелень. Догнали. Я злюсь и в своих кривых кроссовках обгоняю. Опять узкая тропка: и камни, и снег, обвалы. Оббегаю их. Ж. возле них осталась. Пробегаю метров 30. Сажусь передохнуть. Жду Ж. и туристов. Их нет. Проходит пять, семь минут. Внизу хорошая расщелина. Снег нежно синеет. Что-то дымится. Сбоку Коряк маячит. Снизу поползла тихая-тихая белая громада. Ползет и не остановится. Никогда не видел такого белого беспардонного тумана. Жду, когда он пройдет сквозь меня насквозь. Мне некуда спрятаться от него. Он неизбежен. Когда он идет по моему телу, и кругом не видно ничего дальше пяти метров, я думаю, как было бы здорово и красиво, если бы смерть была такой же, ровной, ползучей, величественной, спокойной. Туман-ползунок уходит вверх. Я сижу и вижу низину. Даже проход в сторону базы. Но Ж. и туристов не видно. Жду еще. Вариант только один: катиться на жопе вниз. Сажусь на корты и, балансируя, скатываюсь. Ноги в снегу. Впереди что-то похожее на обожженный снегом переход в реке. Слышу крик Ж. ко мне. Кричу в ответ: «Я здесь!». Иду на звук. Внизу мягко иронично стоят туристы и Ж. с ними. Они обошли сбоку. Там безопаснее. Где спускался я — был скрытый провал. Можно было исчезнуть. Я неуместно шучу. Все устало идут к автобусам. Мы возвращаемся к Д. в Завойко. 

Бактерия плоских крышек

Ж. уехала на следующей день на другой восток. Я после нее — в Москву. Перед этим обильно пили с Д. ночью. Поменялись кепками. Я так устал от расстояний. От спокойной неустроенности. Но я знаю, скоро воспоминания диковинной силы выдавят всё наносное, уставшее. Останется только сияние памяти о Камчатке.

Да, за эту поездку я ни разу не приблизился к дому, где я жил. Только слегка грезил им. Могилу матери тоже не искал. Только придумал дурацкую шутку про Авачинское пиво и ее утопленное тело в Аваче. Почему в этот раз пространство и люди мне были интереснее матери. Я не боялся ее искать. Просто устал от этой рутины. Живые впечатления лучше унылых мертвых. Вернусь, когда будет более расслабленное время.

Самолет в идиотском Домодедово. При приземлении Москва похожа не на порывистую, дышащую мощью, гористость и изгибчатость Камчатки, а на расползающуюся бактерию плоских панельных крышек. Около Москвы нужен хотя бы один действующий вулкан. Чтобы ее хотя бы иногда пеплом засыпало. Ей это очень к лицу будет. И последующие собянинские расчистки пеплоуборщиками. 

В эту поездку было много уязвимости. Хрупкого пространства около себя. Много людей в их пышущей разности. Много рискованного.

Я чувствую, что Камчатка возвращается во мне. Пусть я и не жил там с шести лет. Теперь я восстанавливаю ее телом, ходьбой, воздухом, иссушением, разговорами. Оплетаю присутствием. Накапливающаяся идентичность камчатская, скоро там отрастет ощущение дома: как для прошлого, так и для постоянного — чтобы вернуться в тягости.  

Через неделю после нашего отъезда на Камчатке землетрясение выше семи баллов. Авачинский от этого активизировался. Ж. Г. была в этот момент среди развалин, сплющенная во времени между прошлым и будущим, между действием и последствиями. Написала мне, что была бы рада там и остаться. Я тоже.