Контроль — это свет экранов. Как власть формирует наши желания

Современные механизмы власти — это совсем не только силовое принуждение, исходящее от сияющей фигуры вождя. Власть сегодня маскируется под свободу. Ленты социальных сетей формируются невидимыми алгоритмами. Содержательные месседжи тонут в шуме, а пользователи боятся коллективной цензуры. Надсмотрщик больше не нужен: капитализм формирует желания; каждый контролирует каждого.

Эта дистопическая картина вовсе не юное дитя эры TikTok. Новые механизмы контроля были открыты и исследованы философами прошлого столетия: Жилем Делёзом, Ги Дебором, Гербертом Маркузе. Азат Капенов разбирается в их трудах и показывает, как в XXI веке всё ускоряющиеся информационные потоки зачаровывают пользователя и управляют им.

В первой части нашего исследования мы сконцентрировались на объяснении тезиса о том, что информация в своей онтологической сущности не является только «сообщением». Она выступает как чистый концепт предписания, со своим гипнотическим импульсом, принуждающим субъекта к подчинению через созерцание потока.

Мы зафиксировали, как современные теории стремятся заменить модернистский контроль, который зачастую специализировался на создании контроля через дефицит информации.

Современный тип контроля должен функционировать не через усиление лимита на информацию. Поток информации, наоборот, должен подвергаться акселерации, создавая гипнотическую динамику, которая запускает процесс тотального цензурирования через ускорения информационных потоков.

Продолжая исследование мы сконцентрируемся на деталях функционирования концепта «Общества контроля», о котором писал Жиль Делёз.

Описываемые Делёзом виды контроля, можно заметить, уже активно внедряются в современности.

Опираясь же на идеи Мишеля Фуко, теоретиков Франкфуртской школы и Славоя Жижека, мы попытаемся выстроить генеалогию контроля: проследить его трансформацию от кровавых публичных казней и прямого физического насилия к современным, невидимым «химическим» инъекциям желаний.

Мы проанализируем, как классический паноптикон Бентама трансформировался в децентрализованную цифровую сеть, где карательный аппарат растворяется в самой аудитории, а тоталитарный приказ маскируется под свободу выбора и гедонистическое наслаждение.

В центре нашего внимания вопрос о том, как современная власть перестает быть внешней силой и становится внутренней динамикой самого социального организма.

Децентрализованный паноптикон как новая форма контроля

В концепции «Общества контроля», которую разрабатывал Жиль Делёз, власть стремится быть более рассеянной.

Мы можем наблюдать, как идеи Делёза уже проявляются в рамках реальных видов контроля. Фигура власти модерна стремится измениться на «безымянный» контроль.

Чтобы понять глубину этой трансформации, необходимо зафиксировать фундаментальное различие. Власть в эпоху модерна (дисциплинарное общество) реализовывалась зачастую на основе власти исключения и фиксации.

Она выстраивала свое пространство вокруг какого-либо субъекта власти. В её центре или наверху располагался «яркий образ» монарха или диктатора. В своей поздней версии этот тип власти функционировал посредством жестких границ дисциплинарных институтов: заводов, казарм, школ.

Объект власти был заперт в пространстве и времени этих структур. Власть имела явно выраженные вертикали и иерархии. Был тот, кто приказывает, и тот, кто подчиняется приказам.

Современные концепты власти стремятся формировать системы включения и модуляции. Власти не стоит напрямую запирать индивида в «дисциплинарных коробках», поскольку ризоматичный и текучий контроль — эффективнее.

Ярким воплощением этой модели является механика работы TikTok.

Если классическая пропаганда модерна работала через идеологию и навязывание убеждений, то современные алгоритмические среды, согласно недавним исследованиям влияния коротких видео, функционируют через предварительную аффективную настройку

Контроль осуществляется на уровне аффективной инъекции. TikTok не стремится говорить пользователю, что думать, он диктует, как чувствовать. Через микро-сигналы (повторные просмотры, лайки, задержка внимания) алгоритм For You Page выстраивает систему стимуляции.

Алгоритм находит лазейки в сознании пользователя, вычисляя его уязвимости. Обнаружив предрасположенность, например, к тревоге, система насыщает ленту контентом, который обостряет это состояние и подготавливает почву для нужных политических реакций через запрос на защиту.

Власть здесь проявляется больше в модуляции эмоционального фона (гнев, сострадание или страх). Власть стремится создавать среду, где политическое суждение формируется еще до того, как индивид осознает факт внешнего воздействия.

Власть и контроль стремятся преодолевать концепт внешнего давления, переходя к концепции невидимого стимулирования, в которой сам объект власти не считает себя объектом власти.

Структура социальных сетей, например, еще и стимулирует достаточно активное включение паноптических паттернов у пользователей. Она создает ризоматические пути коммуникаций, трансляций и мониторинга, тем самым ускоряя процессы распространения того или иного паттерна, или той или иной «нормы».

Даже контроль и санкции по отношению к неугодным для власти в рамках этих информационных пространств нередко осуществляются самой аудиторией, манипулируя которой, можно добиться активации ее карательного потенциала. Карающий аппарат стремится растворяться в массах.

В концепции «Общества контроля» власть должна стараться как можно активнее дистанцироваться от карающего инструментария. Она должна создавать странные свободно-параноидальные пространства, где индивиды в большей степени нормализуют паттерн постоянной саморепрезентации, взаимного контроля и наказания.

В данном случае идеи Иеремии Бентама о паноптиконе и их развитие Мишелем Фуко становятся особенно актуальными.

Классический паноптикон, идея которого принадлежит английскому философу и социальному реформатору Бентаму, представлял собой проект идеальной тюрьмы.

Эта архитектурная конструкция представляла собой круглое здания с камерами, расположенными по периметру, и центральной башней в середине. Из башни надзиратель мог наблюдать за всеми заключенными, но при этом оставаться невидимым. Это создавало у заключенных постоянное ощущение, что за ними наблюдают, даже если это было не так. В результате они интернализировали контроль: дисциплинировали сами себя, подчиняясь установленному порядку.

Французский философ Мишель Фуко, развивая идеи Бентама, показал, что принципы паноптикона вышли далеко за пределы тюрем. Он утверждал, что паноптическая модель стала основой для создания «дисциплинарного общества». Школы, больницы, армия, заводы являются институтами, которые используют схожие механизмы для формирования «послушных тел».

В современном параноидальном пространстве эта концепция выходит на новый уровень. Власть, делегируя суррогат контроля массам, создает цифровой паноптикон. Соцсети могут становиться в данном случае «новыми башнями», а каждый пользователь становится потенциальным субъектом и объектом надзора одновременно. В XXI веке контроль обретает новую движущую силу, которую исследовательница Шошана Зубофф определяет как «надзорный капитализм».

В классическом паноптиконе Бентама целью было исправление заключенного. В паноптиконе соцсетей целью становится извлечение поведенческого излишка.

Каждое действие пользователя, его лайк, задержка взгляда на видео в TikTok или комментарий в Threads оказывается сырьем для алгоритмической обработки.

В этой новой конфигурации контроля, где общество является и объектом, и одновременно с этим активным субъектом надзора, рождается форма саморегуляции.

Под давлением всеобщей видимости индивиды могут нормализовать паттерн взаимного контроля и наказания. Они активно участвуют в поддержании системы, становясь, скажем так, тюремщиками друг для друга.

В этом децентрализованном паноптиконе, где нет видимого центра власти, а надзор осуществляется через постоянное взаимное наблюдение, мы видим более динамичную парадигму дисциплины, о которой писал Мишель Фуко.

Власть без лица. «Химическая» инъекция желаний

В современности власть старается как можно сильнее дистанцироваться от своего карающего действия, камуфлируя его под массовый запрос и рассеивая этот карающий инструментарий в новых пространствах общества контроля. Также власть рассеивает в массах свои указания, камуфлируя их под собственные желания масс. Иллюстрацией такой логики может являться логика возникновения трендов в информационных пространствах.

Дисциплинарные институты еще контролировали массы путем явно выраженной авторитарной системы с идентифицируемой иерархической структурой. Общества контроля стремятся рассеивать властные фигуры, делая их незаметными для масс. Можно сказать, что модернистская власть была властью еще внешнего, физического воздействия, тогда как более современный тип власти — это власть незаметного, «химического» вторжения в организм социума. Это более тонкая форма того, что Мишель Фуко называл «микрофизикой власти».

Так, например, он описывал формы власти и дискурсы о власти, которые являются пережитком прошлого, в своем курсе лекций «Ненормальные»:

Новый тип власти, влияя на «химию» организма общества, может оставаться более незаметным.

Социальный организм, не имея способности выявить влияние «химического воздействия» на коллективную психику, идентифицирует внедренные желания как свои собственные.

Защититься от современных методов внедрения инъекций желаний гораздо сложнее, чем в период модерна, потому что отсутствуют (или увеличивается отсутствие) властные фигуры.

Анализ динамики такого типа развития власти мы можем уже увидеть у представителей Франкфуртской школы. Например, у Макса Хоркхаймера и Теодора Адорно. В своей «Диалектике Просвещения» они описывали, как культура становится «индустрией», производящей вместе с товарами стандартизированные желания и потребности.

Эта индустрия навязывает массам единообразные модели поведения и мышления, создавая видимость выбора, в то время как на самом деле предлагает лишь ограниченный набор заранее сконструированных опций. Таким образом, капиталистическая система контролирует людей, проникая в их сознание, формирует их вкусы, ценности и, в конечном счете, идентичность.

Схожие тревожные мысли по поводу развития человечества мы можем встретить в теориях и другого представителя Франкфуртской школы. Герберт Маркузе, развивая данные идеи в своей работе «Одномерный человек», утверждал, что современное общество создает иллюзию свободы, интегрируя потенциально оппозиционные силы в доминирующую систему. Именно поэтому революционный класс пролетариата может терять свой протестный потенциал.

Так Маркузе описывал более утонченный тип тоталитаризма:

А так он объясняет особенности ложных потребностей:

Здесь же он показывает фундаментальную иррациональность развития человечества в рамках культуры потребления:

Маркузе описывал общество, в котором стремительно развивающийся технологический прогресс и потребительская культура подавляя критическое мышление, подавляют и способность к сопротивлению.

Индивиды, окруженные комфортом и развлечениями, теряют свою «двумерность» — способность видеть альтернативы и критически оценивать реальность. Это общество становится «одномерным», где протест и инакомыслие растворяются в общем потоке конформизма.

В рамках современного контроля наслаждение действительно обладает большой силой, которая оказывается в роли модифицированного механизма власти, которая ранее осуществлялась в большей степени через возможность запрещать удовольствие.

Политический модерн был пропитан концептами долга, вины, ответственности и готовности совершить героический подвиг. Более современные концепты власти работают, используя дискурсы заботы и желания предоставлять наслаждения.

Например, Славой Жижека утверждает, что власть работает уже не столько через подавление, сколько через предоставления наслаждения. Общество добровольно участвует в системе, которая его эксплуатирует, потому что данная система предоставляет возможность (или только обещание) наслаждаться, будь то потребление, развлечения или коммуникация в социальных сетях.

Жижек говорит о том, что идеология работает сегодня через призыв к гедонистическому самовыражению, которое в итоге оказывается новым способом контроля.

Именно на этой концепции строятся псевдогедонистические образы, которые транслируются огромным количеством людей в социальных сетях.

Но и чисто диалектически, одновременно с этой разгоняющейся машиной образов псевдогедонизма растет и чувство тревоги, зыбкости и отсутствия фундаментальных ориентиров для современного человека.

Культура потребления, увеличивая скорость создания продукта и его демонстративного потребления, подвергает человечество и природу колоссальным перегрузкам. Внутри этого пространства удовольствия диалектически вызревает потенциальный катастрофический конец, который пока еще удается скрывать для большинства людей.

Но даже если этот образ будущей катастрофы удается идентифицировать, общество оказывается в ситуации, где придумать альтернативу достаточно сложно.

Логическим пределом этого становится состояние, которое Фредерик Джеймисон охарактеризовал как неспособность культуры постмодерна мыслить исторически. В мире, где капитализм поглотил не только экономику, но и подсознание, само воображение оказывается колонизированным.

Марк Фишер, развивая эти идеи в концепции «капиталистического реализма», указывал на то, что современный контроль функционирует как невидимый барьер, ограничивающий саму возможность мыслить и действовать вне рамок рынка.

У Фишера эйфория в условиях несчастья, о которой писал Маркузе, превращается в фоновую депрессию и рефлексивное бессилие. Люди, даже осознавая деструктивность системы, одновременно с этим чувствуют, что не могут ничего предпринять.

Сущность информации: код, власть, цензура

Модерн выдвигал на первый план актора, подчиняющего массы с помощью информации. Но более утонченные техники, помогающие акторам власти растворяться и не быть замеченными, способствуют выявлению самой сущности информации как кодирующей и властной энергии. Подчиняющая сущность информации не была столь заметна в прошлом, но сейчас он вполне отчетлива.

И это верно не потому, что эта сущность раньше не проявлялась. Скорее, ее было сложнее заметить из-за авторитетных на то время добавлений в виде человеческих акторов. Кодирующая сущность информации как бы скрывалась за авторитетной фигурой, распространяющей свою власть через информацию.

В какой-то степени развитие информационных потоков повторяет логику Ника Ланда или Резы Негарестани, которые наделяют субъектностью капитал или, например, нефть. В их трактовке история развития мира неразрывно связана с определенными нечеловеческими силами, которые лишь мимикрируют под нечто, контролируемое человеком и используемое им в своих целях.

Так же и информационные потоки, подвергаясь акселерации, фактически вырываются из-под человеческого контроля, совершая своеобразную инверсию отношений между субъектом и объектом. Если подлинный субъект у Ланда — это не человек, а капитал, а у Негарестани — инфернальная сила нефти, то в данном случае мы наблюдаем переход от логики «информация для человека» к логике «человек для информации».

Иногда действительно создается ощущение, что человек уже лишь обслуживает информационные потоки, помогая им проявиться сильнее, что уподобляет этот процесс какому-либо сатанинскому обряду призыва темной сущности.

В этой новой конфигурации человек как бы перестает быть демиургом смыслов и превращается в медиума, через которого информация осуществляет свою экспансию и самообъективацию.

Возвращаясь к власти, нужно отметить, что хотя мы все еще сталкиваемся с явными фигурами власти, нельзя отрицать, что рассеянная, неявная ее форма более эффективна. Эта скрытая власть позволяет проникать глубже в ткань общества и удерживать контроль на гораздо более длительный срок.

Политический план эпохи модерна зачастую формировался в виде древовидной иерархической структуры, которая формировала логику функционирования общества. Древовидность здесь выражалась в иерархии важности элементов. Иерархия основывалась на четком разделении акторов власти и подчиняющихся акторов. Пример классической иерархии как древовидной системы проиллюстрировали Жиль Делёз и Феликс Гваттари, противопоставив ему концепт ризомы как пространства отсутствия иерархии.

В противоположность древовидной структуре, ризома представляет собой нелинейную, многонаправленную и ацентричную модель организации. Она не имеет единого центра или иерархии. Вместо этого она характеризуется множественностью связей, переплетений и постоянно меняющихся узлов. Она подобна корневищу, которое распространяется в различных направлениях, создавая новые точки роста, но не имея ни начала, ни конца в традиционном смысле.

Для Делёза и Гваттари ризома воплощает принцип изменчивости, детерриторизации и постоянного становления. Этот концепт разрабатывался ими для увеличения большей свободы, но парадоксальным образом он стал и идеальной метафорой для описания современных форм контроля, которые стремятся быть неочевидными, децентрализованными, маскируясь под свободные и горизонтальные структуры.

Именно быть внешне ризоматичными стремятся современные виды контроля. Информационные пространства здесь не являются исключениями. Социальные медиа выглядят как ризоматичные горизонтальные структуры, например. 

Множащаяся гиперреальность мира и неиерархические пространства распространения информации, видимо, облегчили возможность созерцать сущностный элемент информации. Ускоряющиеся и полифонически звучащие медиапотоки усложнили поиск смысла, но помогли увидеть сущность информации как таковой.

Она проскальзывает и угадывается в быстро меняющемся движении.

Интуиции по поводу девальвации смысла способствуют формированию идеи, что, возможно, сам информационный шум и есть подлинный конечный смысл информации в современности.

Постоянно изменяющиеся сети информационной ризомы создают новые виды цензуры, где цензура рождается не из запрета, а из увеличивающегося количества дискурсов. Этот вид цензурирования не стремится установить запрещающую что-то властную фигуру. Наоборот, цензурируется сразу все, при этом не запрещается ничего. Техника современной цензуры оказывается более эффективной. Модернистская цензура, желая скрыть какой-либо элемент и удаляя его из потока информации, всегда имела риск быть скомпрометированной. Как минимум, это создавало риск быть скомпрометированной в будущем, даже если в настоящем такой риск был минимален. Более утонченная цензура через изобилие позволяет рассеивать внимание аудитории, при этом уменьшая риск получить критику, основывающуюся на логике создания умышленного информационного шума. Такой тип цензуры, по сути, цензурирует не только объект, который хотят цензурировать. Такой тип цензуры через изобилие информационных потоков цензурирует вообще все и всегда. Это перманентная цензура, а значит, и более эффективная, чем цензурирующие что-то акции в структурах модернистского типа.

Информацию люди могут воспринимать как силу подавляющую, так и освобождающую. Информация может быть идущей от властвующих структур и от структур, которые противостоят доминирующим силам. Но сама информация как вещь в себе, сама ее сущность — всегда подчиняющая, кодирующая. Подчиняющая не кому-либо, а в первую очередь самой себе, то есть самой сущности информации. Задачи информации остаются неизменными. Задачи информации — через извещение подчинять и насыщать означающими реальность. Фасцинируя аудиторию, она стремится превратить её в своих адептов, носителей. Сущностное информационное воздействие — колонизаторское само по себе.

Генеалогия информации. От публичных казней к невидимому контролю

Структура информационных пространств и потоков изменяет свои методы и формы вместе с изменениями социальных структур. Можно проследить стадии трансформации форм информационных потоков, совершив своеобразный генеалогический анализ периодов развития информации. 

Например, в эпоху, предшествующей дисциплинарным обществам, информация, распространяющаяся гонцами и глашатаями, через этих разносчиков пытается проникнуть как можно дальше и шире. Информирующие предписания и указы с элементами наглядной угрозы в виде казней на площадях ясно показывали, что происходит с теми, кто не выполняет предписания и указы королей или других акторов власти. В том числе и на этом концентрируется Мишель Фуко в своей работе «Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы». Пытки и казни были затяжными и жестокими для того, чтобы люди, наблюдавшие их на площадях, более успешно и четко выстраивали у себя образ того, что с ними может случиться, если они не будут принимать условия той информации от адептов власти и выполнять декларируемые правила.

Можно сказать, что такие казни были результатом слабого контроля у власти. Она не могла перманентно следить за людьми и наказывать всех людей, живущих на ее землях, из-за удаленности и не настолько хорошо развитой технической оснащенности систем контроля и анализа. 

Ограниченная способность власти с помощью информации охватывать пространства стимулировала её использовать жестокие акции наказания, которые случались не систематически, но имели символический шокирующий посыл. Этот посыл эффективно влиял на степень подчинения людей. Воздействие имело редкий, но жестокий характер. До наступления дисциплинарных обществ социальные пространства имели достаточно масштабные области без контроля власти. Власть контролировала общество путем запоминающихся акций наказания, которые должны были влиять на воображение общества, где власть не имела перманентный контроль.

Редкость этих информационных ударов в периоды, предшествующие дисциплинарным обществам, и концентрация вокруг образа актора власти не давали увидеть в информации ничего, кроме как средства. В информации люди видели не информацию, которая кодирует и подчиняет сама по себе, а мощь властной фигуры: снисходительную, яростную, жестокую, карающую, добродетельную…

Герметичность и иерархия. Оптимизация информационных потоков в дисциплинарных зонах

Методы формирования общества перманентного контроля эволюционируют. Жиль Делёз в своем эссе «Общество контроля» пишет:

Данные общества не только пытаются с помощью распространения символов власти подчинять людей, но еще и создают дисциплинарные пространства, способные эффективнее контролировать потоки информации и людей в рамках своей структуры (школы, больницы, казармы, тюрьмы и т.д.). 

Дисциплинарные пространства стараются охватить все возрастные группы людей, и все виды жизненных контекстов, в которых может проходить жизнь человека (дети, трудящиеся, физически и психически больные, преступники, служащие для исполнения воли власти и многие другие).

Если раньше территории контролировались инъекцией шокирующей информации в виде казней и пыток, чтобы потом этот образ насилия люди носили в своих головах, даже если нет рядом акторов власти, то дисциплинарные общества придумывают и создают пространства, где способность наблюдения и корректировки гораздо более эффективны.

Власть начинает сужать пространства свободы и возможности зарождения не сконструированных властной системой мировоззрений. Власть до дисциплинарных обществ в большей степени боролась с последствиями, тогда как дисциплинарная, заполняя своими структурами общественную жизнь, превентивно работает с формированием индивида предсказуемого и контролируемого типа. Сформированный в дисциплинарных структурах субъект уже должен являться носителем тех структур, которые исключат возможность непредсказуемого поведения.

Эти дисциплинарные пространства зачастую герметичны и имеют свой свод правил. Они регламентированы и имеют четкую иерархическую структуру. Различные общественные группы сконцентрированы там и подвергаются определенным дисциплинирующим практикам. Время, пространство, тела, символы формируются в рамках задач дисциплинарных зон. Потоки информации в дисциплинарных пространствах курсируют гораздо эффективнее, чем в менее контролируемых пространствах предшествующих типов обществ.

Также, как проектируя концертный зал, рассчитывают акустический потенциал, так и проектируя дисциплинарные зоны, рассчитывается эффективность проникновения нужных информационных потоков в сознание людей и, конечно же, уменьшается возможность проникновения ненужных потоков информации, способных нарушить дисциплину.

Дисциплинарные общества максимально проявились в ХХ веке. Этот период с его техническим развитием позволил довести идею рациональности до определенно близкого к тотальному уровню. Большие зоны дисциплинарных концентраций масс превращали целые страны в сплошные зоны дисциплины со строго регламентированными потоками информации и иерархией на право создавать эти потоки.

Утилитарная рационалистическая тотальность является характерной чертой периода дисциплинарных зон. Более современные же концепты начинают изменять подход к формированию контролирующих структур на более гибкие, изменчивые и не такие явно авторитарные.

Всепроникающий контроль: когда социальные зоны следуют за индивидом

Жиль Делёз указывал, что и сам Фуко признавал временный характер такого рода дисциплинарных обществ. Он ожидал, что на смену им придут еще более эффективные виды контроля.

Если дисциплинарные общества создавали закрытые системы и прогоняли массы через эти дисциплинарные отсеки длиною в жизнь, то общества контроля перестают стараться жестко регулировать экзистенциальный путь человека. Тем самым они мимикрируют под общества с дефицитом контроля или, вернее сказать, под общества с главенствующей идеей свободы от контроля. Но на самом деле они просто стремятся заполнить контролем каждую частицу человеческого бытия.

К примеру, если в дисциплинарных обществах для сбора информации и надзора над индивидом ему надо было приходить в определенные социальные зоны (в определенные часы и места), то сейчас социальные зоны сами следуют за индивидом, заполняя все аспекты его жизни.

Вся человеческая экзистенция опосредуется частицами контроля и сбора данных: Траты, отражающиеся в банковских историях; маршруты движения, отражающиеся через маршруты такси и автобусов; пристрастия и интересы, отражающиеся в историях покупок; подписки на паблики в социальных сетях, отражающие культурные и политические взгляды индивида.

Система создана таким образом и движется к идеалу, в котором, чтобы быть включенным в социальные процессы и быть «нормальным» индивид должен перманентно экстериоризировать практически все аспекты своей жизни.

Экстериоризация мотивируется возможностью осуществлять большую динамику в социуме, обыденными удобствами, социальными коммуникациями, удовлетворением интеллектуальных и эмоциональных потребностей. Все эти элементы постепенно подгоняются под пространства, средства и явления с определенным явным, фиксирующим и контролирующим потенциалом.

В качестве иллюстрации еще одного сравнения логик модерна и периода после него можно использовать мысль о том, что уже не так силен паттерн требования признания в тех или иных политических взглядах у индивидов на допросах, собраниях и в других социальных ситуациях, связанных с дисциплинарными обществами. То же можно сказать и о периоде контроля религиозных взглядов во времена инквизиции, например, который был характерен для преддисциплинарных обществ.

Теперь же движение к монополии на контроль в меньшей степени может иметь нужду в таких методах. Человек сам бесконечно заявляет о себе. Субъект оставляет информационные следы в зонах бытия, куда уже имеют доступ контролирующие акторы. Вернее, в зонах которые были уже сформированы определенным способом контролирующими акторами.

Все аспекты бытия стремятся быть опосредованными системой контролирующих элементов. Индивид, выросший в социальных нормах общества контроля, не имеет представления о других формах бытия. Информационные потоки нормализуют экстериорный вид бытия. Задача такого бытия заключается в том, чтобы быть под властью фасцинации других, а также стремиться подвергать фасцинации других своими действиями.

Это наглядно описывает цитата Ги Дебора:

Чем больше вырастает ощущение свободы в обществах контроля, тем выше уровень неидентифицируемого контроля и его проникновения в жизни людей. Задача такого типа общества — максимально скрывать настоящие властные структуры. Либо же маркировать как властные структуры те структуры, которые создаются для отвлечения внимания. Задача — заставить субъекта идентифицировать как властные структуры такие структуры, которые уже таковыми могут не являться.

Дисциплинарные общества были менее утонченными, потому что еще выстраивали видимые иерархии и явные линии границ дисциплинарных институтов.

Общества контроля стремятся создавать видимость отсутствия линий контроля для более эффективного управления.

В дисциплинарных обществах власть преподносилась как актор ограничивающий, лимитирующий, подчиняющий бытие индивида для нужд других («маленьких Других» и «больших Других»). Данная четко прослеживаемая линия способствовала созданию сопротивления внутри подчиненного индивида. Если воздействие власти индивид способен идентифицировать, то власти сложнее навязывать свои идеи.

В обществах контроля власть стремится рассеяться, раствориться. Власть пытается стать неотличимой от внутренних желаний индивида. Власть создает такие условия, что ее желания для индивида становятся неотличимы от своих собственных. Власть не дает указы, как это было в дисциплинарных обществах, а стремится мимикрировать под услугу, помощь, заботу, свободу.

Диалектика контроля. Усиление систем и рост сопротивления

Общества контроля срастаются с психикой и самоидентификацией индивидов. Развиваются такого рода паттерны поведения, которые сами мотивируют людей на распространение информации о себе. Такого рода явление можно проследить в социальных сетях. Элемент власти и контроля скрыт за гуманными идеями коммуникации между людьми, объединениями по интересам и т. д.

Социальные сети построены по типу псевдоризоматической структуры. Без видимых иерархий, контроля и предписаний. Они не созданы с целью только информирования или воспитания, как это было в дисциплинарных пространствах. Также нет четкого регламента, свода правил и характерных для дисциплинарных обществ элементов контроля времени. Индивид сам выбирает, что ему делать в социальных сетях и это активно декларируется как главная задача в помощи самореализации в таких пространствах.

Дисциплинарные общества работали бы совсем по другому, всячески создавая ограничения и четко навязывая понимание иерархии и правил.

Общества контроля создают антураж свободы, тем самым не позволяя индивиду увидеть эксплуатацию и отчуждение. Уже само нахождение индивида в этих зонах и является целью обществ контроля. Самое главное, чтобы индивид там оказался. Потому что задача не загнать его, чтобы подчинить, наказать, обучить, завербовать, как это было бы в дисциплинарных обществах (общества модерна).

Задача нового типа контроля заключается в том, чтобы индивид вклинился в поток символического обмена. Выгода для этих зон контроля (общества контроля) формируется из стимулирования распространения личных данных индивидов и сбора их энергий экзистенции. Свободное общение, активность, внимание, мнения индивидов подвергаются коммодификации в данных пространствах.

Социальная псевдоризоматическая сеть создает пространство псевдосвободы для индивидов, которое оказывается лишь новым витком порабощения и получения неидентифицируемой прибавочной стоимости для контролирующих акторов (таргетированная информация, нативная реклама, вирусная информация, скрытая пропаганда, сбор данных, нормализация созерцательного типа экзистенции и т. д.).

В отличие от дисциплинарного общества, где человек знал, что ему что-то навязывают или пытаются подчинить акторы власти, в обществах контроля навязывание и подчинение происходит в атмосфере кажущейся свободы и в пространствах, кажущихся недисциплинарными и неиерархическими, а либеральными и защищенными от каких-либо видов иерархий эпохи модерна.

Фиктивные свободные пространства «Общества спектакля», о которых писал Ги Дебор, паразитируют на активности людей в рамках этих «свободных» обществ контроля, создавая такие условия, где активность в рамках таких обществ является просто иллюзией активности, но приносящая реальные выгоды власти.

«Театрализованные представления» общества контроля должны вгонять индивидов в «экзистенциальный анабиоз», в котором они должны будут пребывать до самой смерти.

Роль информации в этом методе — бесконечно и гипнотизировать, и подталкивать индивидов к соучастию, вере, подыгрыванию этому «Обществу спектакля».

Индивид уже, по своему мнению, не выполняет отчужденный труд для блага другого, как это было еще во времена классической эксплуатации. Тот, кто имел контроль над временем, телом индивида, тот еще мог идентифицироваться в дисциплинарных обществах как эксплуататор.

В обществах контроля эксплуатирующий человека актор может даже не идентифицироваться как таковой.

Янис Варуфакис описывает данную логику контроля как развитие технофеодализма. Это технореакционная система, которая осуществляет умножение пространства с помощью конструирования виртуальных земель. Активность пользователя на таких территориях становится причиной создания выгоды для владельцев. Власть здесь не выражается в прямой эксплуатации труда. Власть проявляется в коммодификации активности индивида внутри этих платформ.

Данный процесс носит системный характер. Последователи идей неореакции, включая, например, Питера Тиля, провозглашают это закономерным финалом краха демократии. Тиль считает идеалом монополию вместо демократичного государства. Социальная сеть в такой оптике превращается в частную цифровую территорию, а пользовательские соглашение здесь заменяют общественный договор.

Концепция предиктивного контроля воплощается в проектах наподобие Palantir. Дисциплинарное общество по Фуко стремилось муштровать тело для послушания и предотвращения отклонений. Технофеодальное общество контроля продолжает эту логику через технопредиктивную аналитику.

Власть становится алгоритмической средой. Она стремится еще сильнее формировать реальность так, чтобы выбор индивида как можно чаще совпадал с интересами системы.

Мы замечаем, как изменялись эти пространства ради вида контроля. Это тип контроля реализуется, в том числе и через акселерацию информационных потоков. Стремительно ускоряющиеся современные пространства движения информации помогли нам увидеть и ее сущностный элемент.

Благодаря ускорению потока информации выявилась онтологическая сущность самой информации.

Ее сущность не в рационализации и объективизации реальности, как это воспринималось еще в эпоху модерна, а в создании гипнотического эффекта.

Контроль и власть укрепляются все сильнее и сильнее, по мере того, как социальные пространства адаптируются для информационных потоков, необходимых для укрепления новых типов контроля и власти.

Но стоит отметить, что, несмотря на эти негативные тенденции, принцип диалектического становления здесь также наглядно проявляет себя.

Ведь усиление и усложнение контролирующих систем только усиливает и усложняет силы, противодействующие им в своем стремлении к свободе. И высокую роль информации и информационных пространств в этой борьбе, конечно же, будет очень сложно переоценить.