Разделенные сроком. Интервью с подругой политзаключенного Севы Королёва: о свиданиях в СИЗО и трансформации отношений

В новом проекте «Разделенные сроком» Дискурс разговаривает с близкими женщинами политзаключенных, репрессированных за их позицию, общественную деятельность и несогласие с властью в современной России. Героиня первого интервью — Лидия Порохня, подруга нашего коллеги, режиссера и поэта Севы Королёва, которого судят за «фейки» о российской армии. В большой откровенной беседе девушка рассказывает, какие чувства испытывала во время обыска в их квартире в 6 утра, как дело повлияло на взаимоотношения с Севой, о чем они разговаривают на редких свиданиях, что помогает справляться с разлукой, возникало ли желание всё бросить и что помогает поддерживать себя и Севу в трудные минуты.

«Вы можете видеться и не можете друг с другом искренне поговорить». О знакомстве с Севой, обыске в их квартире и отношениях с политзаключенным

— Как и когда вы познакомились с Севой? Как развивались ваши отношения и в какой момент началось преследование?

Мы познакомились 2 апреля 2022 года на так называемом митинге. Я говорю «так называемом», потому что я не считаю то, что происходило, за митинг, но в конечном счете и меня, и Севу посадили в спецприемник на Захарьевской. Меня на 5 суток, его на 10. Он был на тот момент единственным человеком, кому удалось во время апелляции снять с себя обвинение. Он был освобожден. Так что в итоге отбыл намного меньше, чем 10 суток. Тогда мы начали общаться и через некоторое время стали встречаться. На 12 июля, тот момент, когда в нашей квартире произошел обыск, мы уже жили вместе, наверное, месяц. Сейчас мы продолжаем общаться, продолжаем друг друга поддерживать.

И есть люди, которые уже уехали, но мы поддерживаем общение. Это какой-то особый тип общения. Мы видимся на судах или переписываемся где-то в телеграме по поводу происходящего с Севой, например. Возможно, мы бы не стали общаться так много, если бы не эта история, но это те люди, благодаря которым ходить в суд — это не только печально, напряженно, стрессово, иногда ты идешь в суд и даже испытываешь радость. Это какие-то ритуалы. Ты знаешь, что через каждый месяц, через каждые полтора месяца у тебя вот такое странное событие, встреча со старыми знакомыми. У всех своя индивидуальность. 

Ты понимаешь, что опять будут какие-то известные тебе журналисты, приходит кто-то никак профессионально не связанный, приходит близкий Севе человек или кто-то, кто о нем узнал случайно, кто-то в первый раз. Это происходит постоянно. Несмотря на то, что все равно туда вливаются разные люди, каждый раз все как-то очень хорошо знакомо. Это такой островок надежности, стабильности. За счет своей повторяемости в этом есть что-то такое от праздника, от обряда. Все это было бы невозможно без всех прекрасных людей.

— Какие люди встречались тебе с той стороны закона среди полицейских, следователей, прокуроров, судей, приставов, фсиновцев? Были ли среди них те, кто проявлял человеческое отношение или старался помочь?

Я немного уже рассказывала о том, кого я встречала. Там ты интуитивно чувствуешь, с кем лучше вообще не иметь дело, а кто, например, не то чтобы лоялен, но хотя бы не будет лишний раз проявлять негатив. Тогда на меня самое сильное негативное впечатление произвела следовательница, которая в итоге через некоторое время перестала участвовать в этом деле, и сотрудник центра «Э» Ковальчук, которой как раз не стеснялся проявлять всю свою гниль в душе. Но в целом все равно ничего приятного я о тех людях не могу сказать.

Если же говорить о тех, кто действительно пытался помочь или, может быть, сжалился надо мной, то это сотрудник отделения полиции, в котором я находилась 16 часов. Так получилось, что я на своем опыте ощутила, каким образом работает перекладывание ответственности. Когда меня собирались отвезти в отделение полиции, мне говорили одно: например, когда я просила совершить последний звонок, меня успокоили, что я смогу это сделать в отделении полиции. Однако в самом отделении, когда я сослалась на свое право и обещание полицейского, в ответ прозвучали лишь какие-то невразумительные ответы. Наверное, это наивно с моей стороны верить словам подобных людей, но просто как иначе? Все равно не хочется всем отказывать в человечности. Я спрашивала снова и снова, а мне лишь заявляли, что у меня нет права на звонок или я позвоню позже. Я продолжала настаивать, и в итоге спустя несколько попыток сотрудник полиции — один из винтиков этой системы — согласился позвонить моей маме. Она живет очень далеко, не в Санкт-Петербурге, но ее номер — единственный, который я помню наизусть. Я попросила, чтобы через маму мои друзья привезли мне какую-то еду в отделение, потому что на тот момент я уже почти 24 часа не ела: нас же разбудили в 6 часов утра.

На самом деле я благодарна этому человеку, так как потом были какие-то моменты, когда я понимала, что он немного проникся ко мне то ли сочувствием, то ли просто уступил под моим напором. Он был единственным сотрудником, который постоянно приходил к нам — ко мне и человеку из соседней клетки. Я не знаю, можно ли это назвать добротой, но однозначно у меня осталось хорошее впечатление об этом человеке. И мне жалко, что я не помню его имени и фамилии: сейчас мы пробуем добиться компенсации за то, что я находилась в отделении так много часов, и мне очень хочется на суде сказать, что все-таки один хороший сотрудник в том отделении был.

— Менялось ли твое отношение к делу? Если да, то что и как на это повлияло?

В глобальном смысле отношение к делу у меня прежнее — то есть черное с белым я не стала путать. Я стою на тех же позициях, что и в начале процесса.

— А твое отношение к государству менялось?

Ни о каком коренном изменении говорить не приходится. Я примерно представляла себе все это. Наверное, теперь больше разбираюсь в некоторых деталях. Если бы я прочитала о них где-то в СМИ или в каком-нибудь канале, возможно, меня бы это даже не удивило, и я бы просто развела руками. Так реагируют многие люди, когда я рассказываю им про свою ситуацию. Конечно, есть разница между тем, чтобы слышать все со стороны, и тем, чтобы находиться в центре событий.

Например, когда я езжу в Кресты, что происходит более-менее регулярно последние несколько месяцев, то я вижу, как в гигантском учреждении — самом большом СИЗО в Европе, находится всего один туалет — и тот с ведром, потому что там не работает смыв.

И вот я сталкиваюсь с ситуацией, когда прихожу и обнаруживаю, что там вообще вырван унитаз. Я иду спрашивать у сотрудников и выясняю, что кто-то из них действительно в первый раз слышит о том, что туалет сломан. Я вижу это искреннее непонимание на их лицах. Они пытаются объяснить, где находится старый туалет, и мне приходится повторять им одно и то же. Под конец я просто прошу пустить меня в служебный туалет и наталкиваюсь на сильное сопротивление: «Да?! Чтобы вы нам и наш туалет разломали?» В итоге, конечно, меня и других посетителей пускают тайком в служебный туалет, но вся эта ситуация и само противостояние очень показательны, на мой взгляд. Мне кажется, что в этом проявляется отношение государства к своим гражданам и отношение государства к семье…

Я бы поместила эту историю про туалеты под всеми лозунгами о семейных ценностях, которые сейчас звучат из каждого утюга. Ведь вообще-то ко всем заключенным в Крестах — их около 5 тысяч человек, если я не ошибаюсь — приезжают именно родственники.

В основном, кстати говоря, это женщины: матери, сестры и дочери. Где же забота о женщинах и многодетных матерях, которых нужно оберегать как цветы, как говорит наша пропаганда? Туда и дети могут приезжать — я видела их сама. Словом, нет, не может поменяться радикально отношение к государству.

«Если я спрошу про книги, то смогу узнать наверняка, что он на самом деле переживает сейчас». О свиданиях в СИЗО, цензурировании писем, самопомощи и мыслях о будущем

— А как вы вообще справляетесь с разлукой? Вы ходите на свидания, может быть, пишете письма? Как это происходит?

Раз в месяц я хожу на заседания. В июне повезло даже побывать дважды, потому что Севу положили в больницу — то есть я смогла навестить его и в Крестах, и в больнице. Также у Севы есть возможность звонить, но она менее надежная, чем свидания. Я до сих пор не понимаю, как это регулируется. Мне кажется, это происходит очень хаотично.Нет такого, чтобы я, например, знала, что прошло две недели и Сева должен мне позвонить, так как обычно он звонит в четверг с 12 до 14. Это происходит в самый неподходящий момент, когда я в метро и вдруг вижу пропущенной от Севы, или он звонит именно в тот день, когда я поставила телефон на беззвучный режим, чтобы немного отдохнуть.

Но вообще я рада, что у него есть возможность звонить: свидания ему разрешены только с двумя людьми — со мной и его отцом, а вот звонить он может большему числу человек. Я не переживаю, что он будет одинок, если я не смогу ответить, ведь он все равно дозвонится до кого-то из близких. Ну и, конечно, письма, да. «ФСИН-письмо» — более частая форма переписки, потому что она хоть и не всегда быстрая, но привычная и простая.По крайней мере, Сева просит, чтобы с ним переписывались через «ФСИН-письмо». Бумажные письма могут потеряться, и, если бумажные письма не проходят цензуру, то мне не придет оповещение об этом.

Ну и, конечно, суды. На судах мы не можем общаться,но есть возможность помахать друг другу рукой, посмотреть друг на друга… Может быть, даже передать привет или сказать в одном предложении что-то важное. Как правило, я стараюсь держать его в курсе каких-то событий своей жизни: сообщаю, что я иду в больницу или что вышел его фильм. Также я передаю ему пожелания и сообщения других людей, которые уехали и не могут сказать этого самостоятельно. Порой и мои слова передает кто-то другой, если у меня не получается с ним связаться. Конечно, это еще одна преграда. Прежнее искреннее и непосредственное общение труднодостижимо.

— Затрагивая тему общения с политзаключенным и поддержания связи с ним, я бы хотела спросить, о чем вы еще пишете и говорите? О чем вы стараетесь не писать и не говорить?

В письмах я стараюсь не затрагивать злободневные политические вопросы, потому что никто из нас не знает наверняка, как работает цензура. У цензуры очень размытые границы, а я вовсе не хочу, чтобы мое письмо отклонили из-за того, что я, например, написала про Навального или выразила свое отношение к Пригожину. Письма идут достаточно долго, это нужно всегда держать в голове. Были случаи, что электронное письмо шло 18 дней.

И вот, представляешь, письмо идет 18 дней, а потом тебе приходит оповещение, что оно не прошло цензуру. Конечно, в такие моменты ты винишь себя, хотя и понимаешь, что на самом деле твоей вины здесь нет.

Но все равно обидно, что не удержалась и теперь придется заново писать письмо, а это значит, что Сева будет ждать его еще дольше. Я знаю, что когда мы видимся на свиданиях, я позволяю себе больше. Так, я понимаю, что мне не вырубят телефон из-за того, что я скажу слово «война» — это не настолько отработано, или, может быть, нет такой технической возможности. Но я все равно стараюсь быть осторожной и не тратить время на свиданиях.

Там (на свидании — Прим. ред.) я уже могу, хотя тоже стараюсь быть с этим и осторожной, и стараюсь, может быть, не тратить на это время, потому что сейчас важнее другие вещи, именно когда вы видитесь.

Тем более, я знаю, что какие-то новости все равно доходят до Севы. Там все равно есть радио, и пусть оно преподносит новости в несколько другом свете, человек с критическим мышлением может вычленить оттуда ту информацию, которая сможет дать ему какое-то представление об окружающей действительности. Да и сарафанное радио никто не отменял.

О чем мы разговариваем? О том, что чувствуем, о каких-то абстрактных вещах, событиях в жизни. Обсуждаем и бытовые вещи: передачки, посылки, приветы. И книги! Обязательно обмениваемся впечатлениями и узнаем что-то новое о предпочтениях друг друга. Мне всегда интересно, что Сева читает сейчас. Первое время меня беспокоило то, что в СИЗО максимально затруднено самообразование. Мы отправляем книги по частям в письмах — то есть мы их распечатываем и пересылаем. Это вообще дикость. Книги просто так в передачке или в посылке Сева не может получить. Несколько раз это удавалось, и теоретически это возможно и сейчас, но никто не может дать мне никаких гарантий. Библиотека в СИЗО есть, однако Сева рассказывал, что, например, пишет в заявке одну книгу, а ему приносят другую, о которой и речи не было. Также сокамерники обмениваются книгами. Если к кому-то из них попала книга, то она обойдет всех, кто находится в камере.

Я просто знаю, что для Севы важно чтение: для меня это показатель того, насколько он себя сейчас хорошо чувствует — если он может что-то читать и если он чем-то интересуется, значит, сейчас все относительно неплохо.

Если он не проявляет интереса к книгам, то, наверное, ему сейчас очень тоскливо и грустно. Если напрямую задавать ему этот вопрос, то он не ответит искренне, потому что не захочет расстраивать меня или родственников. А если я спрошу про книги, то смогу узнать наверняка, что он на самом деле переживает сейчас и как себя чувствует.

— Мешает ли вообще система вашему общению? Были ли реальные отказы в письмах? Ты вот упоминала самоцензуру, но сталкивалась ли ты сама с цензурой? Или, может быть, с какими-нибудь странными случаями вроде пропажи письма? Могла бы ты рассказать о таких кейсах, если они были?

Да. Дважды мои письма браковала цензура. Это были электронные письма, а про все остальные вещи я просто не могу знать. И я бы советовала всем, кто пишет бумажные письма политзаключенным, отправлять их заказным вариантом, потому что это позволяет отслеживать их. И если оно не доходит до адресата, то вы сразу поймете, по чьей вине это произошло: потерялось ли оно на почте или все же дошло до СИЗО, но почему-то на него долго нет ответа. Тогда вы пишете еще одно письмо и уточняете, получил ли человек вашу весточку. Если нет, то можно предположить, что дело действительно в цензуре. Первое время я отправляла письма просто так и не задумывалась об этом, а потом очень пожалела, потому что я не знаю, дошли ли они в итоге.

Из-за чего забраковали электронные письма? Подозреваю, что первое письмо забраковали из-за того, что я высказалась о мобилизации. Я просто описала свое впечатление от сотрудника в форме, которого я увидела в вагоне метро. И там, вероятно, промелькнуло мое отношение к происходящему — наверное, из-за этого письмо и не прошло.

Второй раз мое письмо забраковали, когда я попробовала отправить Севе рассылку «Зекклеттер» от «Новой газеты»*. В этот раз, наверное, моя ошибка заключалась в том, что я оставила название «Новой газеты». Возможно, это такое пугало для сотрудников. Мы часто думаем, что эти люди вообще ничего не знают и не в курсе происходящего. Но «Новую газету» они знают и даже не стали читать то, что было написано дальше. На самом деле рассылка «Зеклеттер» специально создана для того, чтобы сохранять у политзаключенных связь с миром и при этом обходить цензуру. Конкретно в той рассылке «Зеклеттер» было что-то про канализацию, словом, что-то максимально далекое от геополитической ситуации. Но, возможно, там были какие-то колкости… Сложно сказать. Мне кажется, это был максимально безобидный текст. Но, поскольку в том письме практически ничего не было кроме этой рассылки, скорее всего, именно она и стала причиной того, что письмо до Севы не дошло. Сева потом рассказывал, что очень забавно получать просто пустые бланки. Тут нужно пояснить, что когда ты отправляешь «ФСИН-письмо», ты ставишь галочку на графе «получить ответ». Это значит, что у заключенного будет один или два бланка на ответ — их количество оплачивается отправителем письма. И даже если письмо забракуют, то пустые бланки заключенному все равно передадут. Вот Сева их и получил, поэтому отвечал на пустое письмо.

— А были отказы в свиданиях?

Нет, не было. Когда мы стали подавать заявления судье, то отказов не получали. За это я действительно благодарна этому человеку, потому что мне есть с чем сравнивать. Мы знаем, что некоторым заключенным не удается добиться права на свидание, несмотря на родственные связи и официально оформленные отношения. Насколько я знаю, на свидания теоретически могут приходить даже друзья и любые люди, которые подают заявление, но почему-то я очень часто слышу, что причиной для отказа служит именно тот факт, что люди не приходятся друг другу родственниками или их отношения не узаконены. И, как я понимаю, судья Севы тоже могла бы прибегнуть к такому доводу, но она этого почему-то не делает.

— С чем тебе пришлось столкнуться после заведения дела? Возможно, юридические нюансы или что-то за рамками структур? Что оказалось самым тяжелым для тебя?

Знаешь, самое тяжелое в этой истории — то, что человек находится под стражей. Вряд ли что-то другое может быть тяжелее. Напрямую меня не коснулась эта история. В том смысле, что меня не уволили с работы и не выгнали с учебы… От меня не отказались родственники. Я не знаю, что еще страшнее может произойти в такой ситуации.

Я помню, что в начале был страх, что ты придешь домой, а у тебя на двери нарисована красная буква Z.

Меня почему-то очень пугало это. Или я боялась, что приду домой, а дверь взломана. Я помню, когда я была в отделении полиции, тогда еще шел обыск в квартире, и я подумала: а вдруг Севу сейчас избивают? Но ни с чем таким страшным я не столкнулась.

— Было ли у тебя желание все бросить?

Не знаю. Мне кажется, что я уже начала этим заниматься и я пока не очень понимаю, как сократить свое участие. Да и я бы не сказала, что вся тяжесть лежит на мне, потому что, слава богу, у Севы большая группа поддержки. Передачками занимается полностью Севин папа. На самом деле Севе в этом отношении еще везет, потому что мы знаем, что есть заключенные, которые предоставлены самим себе. Поэтому я думаю, что надо просто уметь иногда отдыхать и отвлекаться, как-то распределять некоторые задачи, но не прекращать полностью поддержку Севы. На данный момент я не вижу для себя такого сценария.

— А могла бы ты рассказать, чем сейчас занимаешься?

Как я уже говорила, я хожу на свидания и пишу письма. Мы немного координируем некоторые вещи. Если Сева просит, чтобы ему отправили книжку, то я сама, наверное, не буду этим заниматься. Я попрошу, чтобы это сделал кто-то другой, потому что люди часто предлагают свою помощь и я с благодарностью ее принимаю. У кого-то, например, есть дома принтер.

В целом я бы свою функцию охарактеризовала как связной. Я просто знаю всех. Я знаю, кто, когда и что сегодня передавал.

— А если отстраненно от дела? Ты упоминала, что работаешь и учишься?

Я, к сожалению, сейчас не могу сказать, что нахожусь на пике активности. Я стала много болеть, но я работаю, а учебу мне пришлось бросить. У меня есть бакалаврское образование. Я поступала в магистратуру на программу культурной антропологии в Европейский университет, но, к сожалению, мне пришлось уйти, потому что я себя плохо чувствую для того, чтобы учиться 24/7. Сейчас я работаю, пишу тексты по истории искусства, по антропологии, подрабатываю в букинистическом магазине, помогаю знакомым с организацией выставок. В общем, у меня нет какой-то одной постоянной занятости — скорее, множество подработок. Сейчас я уезжаю на летнюю школу в Дубну, в инклюзивную мастерскую. Там пробуду две следующие недели.

— Как ты поддерживаешь себя и Севу? Что держит тебя на плаву?

Текст. Я стараюсь отдыхать и не ограничивать себя в этом. Помогают хорошие книжки и фильмы. Вряд ли я в этом оригинальна, все как у всех: например, могу купить себе что-нибудь вкусненькое. Сама эта ситуация в себе несет как большой разрушительный заряд, так и наоборот.

Когда мы видимся с Севой, эти встречи очень сильно меня заряжают. Как бы то ни было, мы все равно друг другу близкие люди, и я вижу стойкость, с которой он всю эту ситуацию переживает, и она мне передается.

Я вижу, как он смеется, улыбается — и сразу понимаю, что это по-прежнему живой человек, а не какой-то текст в статье. Это меня заставляет относиться к происходящему не как к своему долгу, который я на себя взяла, а как к чему-то, что представляет часть моей жизни и что не всегда такое тяжелое, как может показаться со стороны.

— Могла бы ты поделиться каким-нибудь теплым воспоминанием о тебе и Севе, которое помогает справляться с происходящим?

Одно воспоминание не могу выделить, скорее, какие-то маленькие обрывки. Вообще уже много времени прошло с тех пор, как Севу забрали (12 числа). Получается, через неделю будет уже год. Потихоньку все больше появляется воспоминаний, которые связаны с периодом его нахождения в СИЗО, как бы грустно это ни звучало. Это уже не воспоминания о том, как мы встречались и проводили время когда-то, а воспоминания о том, как я приходила к нему на первое свидание, на второе свидание. Вот так грустно. Ну, это тоже жизнь. А вообще я думаю, что очень важно избавляться от своих ожиданий насчет того, как это все должно выглядеть.

Я помню, что вначале у меня было какое-то ощущение, что я должна быть такой героиней, как жены декабристов или жены других политзаключенных — как Юлия Навальная или Анна Ахматова. Потом я поняла, что моя история не похожа ни на кого, поэтому я не могу найти себе примеров для подражания.

А сперва я, конечно, пыталась оценить, насколько правильно я себя веду, много я делаю или мало… Тем более, в начале дела был большой интерес журналистов, и это тоже накладывало на происходящее определенный флер. Сейчас я понимаю, что это просто жизнь и ее не нужно романтизировать. Сева ведет себя очень стойко, даже стоически — но и его не нужно героизировать. Он обычный человек. И не нужно героизировать нас, его близких родственников. Мы тоже обычные люди.

— Чем ты планируешь заниматься, когда Сева выйдет на свободу?

Мне бы хотелось, чтобы это произошло как можно быстрее. А вообще я стараюсь сохранять какое-то свое течение жизни. Я знаю, что и для Севы это важно. Сева бы не хотел, чтобы жизнь всех его близких зависела только от того, выйдет он или нет. Поэтому сейчас сложно сказать, что бы я делала, если бы Сева вышел на свободу, кроме того, что, конечно, я буду очень рада, и, скорее всего, мы пойдем в какой-нибудь поход.

Сева как-то шутил, что даже если его освободят зимой, он пойдет в поход, потому что очень соскучился по походам.

Я надеюсь, что к этому времени и его, и мои дела наладятся. Я выздоровлю, буду нормально работать, учиться, и все будет зависеть только от нас. Хотелось бы, чтобы события в твоей жизни были результатом твоих ошибок или достижений, а не итогом каких-то случайностей.

— Последний вопрос. Чем могут помочь тебе и Севе другие люди? О чем бы ты хотела их попросить?

Я бы хотела попросить всех, кто потом будет знакомиться с этим интервью, подписаться на канал «Свободу Севе Королёву!» в телеграме и следить за информацией, которая будет там публиковаться, потому что часто возникают какие-то маленькие просьбы что-то отправить или распечатать, и будет здорово, если большее количество людей будет включено в это. Я бы хотела, чтобы в преддверии не только годовщины заключения Севы, но и в преддверии Севиного дня рождения (24 июля), чтобы большее количество людей познакомились с его творчеством. Он писал и пишет стихи даже сейчас, создавал фильмы. Для него было очень важно, чтобы его творчество звучало, где-то существовало, и кто-то бы смотрел фильмы, читал его стихи. Если кто-нибудь заинтересуется Севиным творчеством, то все можно увидеть, либо просто набрав в интернете «Всеволод Королев фильмы», либо зайдя в канал и посмотрев материалы группы. А еще лучше, если люди придумают, как распространить это творчество. Даже просто размещать у себя на страницах в социальных сетях его стихотворения… я думаю, что за это еще не должно последовать уголовное наказание. Мне кажется, это еще относительно безопасно. Необязательно сопровождать это каким-то комментарием, обращенным к властям и к суду. Будет здорово просто разместить любое стихотворение. В общем, самый главный посыл — подписаться на канал, потому что все-таки там самая оперативная информация.