«Чтобы жить нормально, нужно притворяться сумасшедшим». Памяти Владимира Буковского

Владимир Буковский — диссидент, правозащитник, писатель, ставший убежденным антикоммунистом еще в 14 лет под впечатлением от XX съезда, на котором были осуждены преступления сталинского режима. В общей сложности он провел 12 лет в тюрьмах и на принудительном лечении за «антисоветскую агитацию и пропаганду» — фактически за то, что рассказывал западным журналистам о карательной психиатрии и нарушениях прав человека в СССР. В 1976 году советские власти обменяли отбывавшего срок Буковского на самого известного чилийского политзаключенного — лидера компартии Чили Луиса Корвалана. После этого писатель эмигрировал в Великобританию. 

Свой опыт сопротивления советскому режиму Буковский описал в автобиографии «И возвращается ветер». В книге, переведенной на десятки языков, автор рассказывает о жизни в тюрьмах и лагерях, о подпольных объединениях, Маяковских поэтических чтениях, демонстрациях в защиту осужденных, о слежке КГБ и психологии человека, живущего в тоталитарном государстве.

После распада СССР Буковский в качестве свидетеля участвовал в суде против преступлений коммунистов. Тогда, получив доступ к архивам КГБ, он отсканировал и обнародовал множество секретных документов, связанных с Катынью, Афганистатом и другими событиями советской истории. В 2007 году Буковский выдвигался кандидатом в президенты России на выборах-2008, но не был зарегистрирован, а после стал одним из организаторов политического движения «Солидарность» вместе с Борисом Немцовым, Ильей Яшиным, Гарри Каспаровым и другими оппозиционерами. 

В 2014 году Буковский поддержал Украину, назвав сторонников Путина «дегенератами, которые запутались в собственных мифах». После этого МИД РФ отказал Буковскому в российском гражданстве, а в 2015-м британская полиция предъявила ему обвинения в хранении детской порнографии. Буковский утверждал, что российские спецслужбы заразили его компьютер и инициировали дело через Европол. Дело было приостановлено из-за плохого здоровья Буковского. Правозащитник умер 27 октября 2019 года в Кембридже и похоронен на Хайгейтском кладбище в Лондоне.

Ко дню памяти диссидента автор «Дискурса» Костя Сиденко пообщался с исследователями и людьми, близко знавшими Владимира Буковского, — о том, какое место он занимал в диссидентском движении, чем занимался в эмиграции и как относился к Западу, почему не смог сблизиться с «демократами» в 90-х, о чем предупреждал оппозиционеров в 00-х и какой могла быть Россия при Буковском-президенте.

От автора

В конце нулевых или даже начале десятых я вдруг перестал быть индифферентным отроком, которого заботила лишь быстро развивающаяся индустрия компьютерных шутеров, и начал формировать свое личное, независимое от мнения родителей и прочих взрослых представление о политической и общественной реальности. Был ли это божий промысел или сбой в алгоритмах ютуба, остается вопросом, но этот видеохостинг постепенно становился все более уверенным насчет моей психической стабильности и не стеснялся возбуждать во мне протест против окружающей действительности, подсовывая видеоролики различных ныне запрещенных или полузапрещенных массмедиа (как все-таки хорошо мы плохо жили).

Тогда душа неофита требовала простых ответов, а на ритуальный вопрос «Кто если не…» принято было отвечать абстрактными размышлениями, сводящимися в общем и целом к ответу «кто угодно». Но все же однажды (надеюсь, я сейчас никого не обману, потому что не удалось найти тому никаких подтверждений, кроме собственной умеренно хорошей памяти) Владимир Войнович в эфире «Эха» ответил вполне конкретно: «Владимир Буковский».

Могу сказать, что погуглить это имя того стоило, потому что я приобрел ценный аргумент в дебатах со всякого рода училками по обществознанию и истории, которые тоже страстно любили повторять этот чудесный вопрос. «…то кто?» добивались они от меня, уже краснея от язвительных замечаний в адрес возлюбленного чекиста. «Владимир Буковский», — отвечал я и внутренне ликовал. Или они попросту не знали, кто это (думаю, что все-таки знали), или не могли противостоять такому доводу по каким-то своим мотивам. Но что точно — этот джокер в рукаве всегда срабатывал.

[Обмен] — это было счастье, но их совершенно никто не спрашивал. Солженицына тоже ведь не спрашивали, ему просто должны были вкатать 64-ю статью — измена родине, кажется, тогда расстреливали за это. А для Володи, я думаю, это был шок, но он в этом смысле более открытый, чем Солженицын. Он был молодой, и у него перспективы были на Западе, он очень быстро английский выучил. Даже мечтал когда-нибудь написать книжку и на гонорар купить себе замок в Шотландии (смеется), поэтому эта книжка называлась «Построить замок».‌ Выяснилось, что гонорар совсем не соответствовал ценам, но это такая романтическая мечта. У него были мечты, связанные с Западом.

Вячеслав Бахмин: Были люди, которые хотели оставаться в стране, то есть фактически их насильно высылали. Самый яркий пример — Солженицын, он-то уж точно не хотел [эмигрировать]. Володя в принципе тоже не хотел, но, может быть, косвенно дал согласие, потому что мать его уговаривала. Были случаи, когда люди уезжали на время, но им не дали вернуться — как с [Петром] Григоренко…‌

Выбор был между Востоком и Западом, Восток — это лагеря, Запад — все-таки свободное общество. Поэтому мы все только радовались за тех, кто все-таки уехал. Володе еще оставался серьезный срок.

[После обмена] Буковский стал всесоюзно известным политзаключенным, потому что до этого о нем слышали процентов 5 населения. [Он стал известен] хотя бы потому, что надо было объяснять, что Корвалан делает в России, а не в тюрьме в Чили.

Про обмен никто не знал до того, пока не объявили средства массовой информации. Когда Нина Ивановна [мама Буковского] узнала про обмен, она сказала, что в аэропорт одна не поедет, только с друзьями, чтобы была гарантия нормального поведения и отношения [со стороны сотрудников власти]. Разрешили взять троих: это был как раз я, Ирина Якир и Вера Лашкова.‌ Мы поехали в отдельной машине, и все ожидали, что Буковского привезут в Шереметьево, и там столпилось много журналистов, но его повезли в закрытый аэродром Чкаловский. Нина Ивановна должна была с нами попрощаться, но сказала, что не пойдет, пока не увидит Володю в самолете. Тогда сказали, ну, давайте мы вам его покажем — и ей просто из люка самолета показали Володю, потом забрали обратно.

У Володи есть воспоминания [в книгах], где все описано подробно: как он узнал, как его везли, как снимали наручники и так далее.

Отношение к Западу

— Сопровождавшие Буковского при обмене «альфовцы» рассказывали, что, после того как самолет приземлился в Швейцарии, Буковский сначала не хотел покидать борт: поскольку его встречали американцы, он подумал, что самолет приземлился не в Швейцарии, а в США.‌ Позже он также писал: «В Германии я, оказывается, агент КГБ, во Франции — агент ЦРУ».‌ Буковский вообще не был поклонником США и в целом Запада, как я понимаю?

Зиновий Зиник: Нет, наоборот. Он вообще все страны любил. Во-первых, после успеха первой книги, поселившись в Кембридже, он непрерывно ездил по США с лекциями, по всей Европе. Его вообще очень любили, потому что он четко и ясно говорил. Другое дело, что он был настолько, что называется, либертен, анархический человек, в кропоткинском смысле этого слова, поэтому иногда его путали с праворадикальным крылом.

Сергей Пархоменко: Думаю, то, что с нами произошло и что Россия оказалась агрессором, является важнейшим доказательством того, что распад Советского Союза не закончился в 1991 году, а продолжается и сейчас. Просто он замедлился, но теперь идет дальше.

Распад Советского Союза на 15 независимых государств — не окончательный предел этого деления. По всей видимости, нас ожидает дальнейшая, скажем деликатно, реструктуризация государственных образований и территорий. И Россия, видимо, этого не избежит.

— А не кажется, что как будто при продолжении распада этих фантомных болей, которые мы сейчас видим в связи с Украиной, станет еще больше?

Может быть. Это усугубляет трагедию: никто не может успокоиться, утихомириться и так далее. Мы имеем перед собой опыт Европы, которая на протяжении нескольких столетий внутренне перестраивалась, перекраивая внутренние границы, зоны влияния, пока не пришла к периоду относительной стабильности и взаимопонимания, который выразился в создании Евросоюза и появлении механизмов взаимодействий большинства европейских стран. Как это будет в России? Никто, мне кажется, не может сегодня предсказать.

Есть одно простое обстоятельство — Россия не переживет этой войны, и Россия совершила страшную ошибку, чудовищное злодеяние, устроив агрессию против соседней страны, совершив массовые преступления.

И это агрессия против цивилизованного мира в целом, прежде всего против Европы. И она [Россия] не сможет просто отряхнуться и сказать в какой-то момент: ну вот, у нас больше нет Путина, у нас вместо Путина теперь Тютин, и мы как-то живем дальше, как ни в чем не бывало. Нет, эту страницу невозможно просто так перевернуть.

Моральность политики

— «Мы все, все диссиденты говорили, что политика должна быть моральна». Владимир Константинович был романтиком, утопистом?

Александр Подрабинек: Я думаю, он был прав, потому что моральный стержень — это основа успешной политики. Далеко не всегда она присутствует в восточных деспотиях или западных демократиях, но и политика далеко не всегда успешна. Все-таки представление о добре и зле — самое важное в деятельности политических руководителей. Конечно, там должны быть и прагматические расчеты и много другого, но понимание, в какую сторону они двигаются, должно присутствовать, иначе начнется хаос, и страна может уйти куда попало.

В качестве примера приведу Чехию Вацлава Гавела, который был человеком безусловно высокой морали и бескровно решил сложнейшую для всех стран проблему сепаратизма. Страна распалась на Чехию и Словакию. Он был против этого распада, но понимал, что у людей есть право на самоопределение жить так, как они хотят, а не так, как хочет какой-нибудь главный центр. Да, он себе наступил на горло и объявил референдум.

Сережа Ковалев на слова о том, что политика — грязное дело, отвечал: это грязное дело, потому что ей занимаются грязные политики. Здесь я с ним абсолютно согласен, и пример Гавела, конечно, показателен.

Вячеслав Бахмин: Это можно назвать утопией, но политика по определению не может быть моральна. Именно потому, что основоположником политики был Макиавелли — он сформулировал [основы политики] из общей практики в виде некоторых тезисов и обучал государя, как правильно управлять.

Так вот, политика и мораль, нравственность и прочее — это, на мой взгляд, совсем несовместимые вещи. Раньше я так не считал. [Поэтому] пошел работать в МИД, пытаясь как бы сотворить другую политику.

— «С человеческим лицом»?‌

Да. Какое-то время это даже удавалось, но это была такая флуктуация, которая к жизни отношения не имела.

Я не отношусь к политике как к чему-то совсем отвратительному. Просто это определенная сторона жизни. Существуют, например, люди, которые не могут быть хирургами, потому что их качества им это не позволяют — они не могут смотреть на кровь. Есть те, кто не может быть профессиональными военными, для них это дико: когда что бы ни сказали, ты должен подчиниться. А для каких-то [людей], наоборот, это прекрасно. То же самое с политикой. Но нам нужны и хирурги, и военные, и политики.

[Политика] — это то самое необходимое зло, которое мы вынуждены терпеть. Но наша задача минимизировать его, и это делают другие институции. Эту роль баланса играет в том числе гражданское общество, средства массовой информации и так далее.

Зиновий Зиник: Я очень мало с ним говорил о политике. А когда такой разговор начинался, я, с его точки зрения, говорил какие-то глупости. Думаю, он имел в виду не аморальную политику и не практический цинизм вне зависимости от морального выбора, не государственную политику, а человеческую. То есть речь идет о том, к кому присоединяться, в этом смысле человек совершал моральный выбор.

Маша Слоним: Конечно, политика должна стремиться к тому, чтобы быть моральной. На Западе, когда представителя власти ловят на аморальности, он в принципе лишается статуса или иногда идет под суд. Это случалось в Англии часто, особенно во время правления Джонсона, который сам был аморален, поэтому и потерял свой пост премьер-министра и перестал быть членом парламента.

Сергей Пархоменко: Я тоже считаю, что политика должна быть моральна. Потому что, мне кажется, мораль является очень практичной вещью. Это не подарок, который политик делает своим избирателем и обществу: а еще я буду хорошим человеком, чтобы вам понравиться. Нет, всё не так устроено. Это некоторая система внутреннего контроля, которая позволяет политикам быть более эффективными и защищенными, чтобы никто не мог запросто упрекнуть их и поймать на какой-то слабости. Это система самоконтроля и защиты, которая делает политика сильнее. Такие политики в итоге выигрывают. А те, кто дает слабину и кого ловят на некрасивых, стыдных или еще каких-нибудь поступках, перестают быть политиками.

— Но не в России.

Это вопрос времени. Значит, Россия не дожила еще до этого момента. Сейчас здесь выигрывает тот, у кого самый большой кулак и кто не боится вида крови. Россия отстала. И теперь страдает от своего отставания.

Автор выражает благодарность Михаилу Ищенко, Александру Рогинскому и Ульяне Петровой за помощь в подготовке материала.